Пророческое призвание А.С. Пушкина

Да, иначе! Иначе  потому, что великий человек знает  те часы парения и полета, когда  душа его трепещет, как "пробудившийся  орел"; когда он бежит - и 

            дикий, и суровый,

            И звуков, и смятенья полн,

            На берега пустынных волн,

            В широкошумные дубровы.

Он знает хорошо те священные часы, когда "шестикрылый  серафим" отверзает ему зрение и слух, так, чтобы он внял - и 

            неба содроганье,

            И горний ангелов полет,

            И гад морских подводный ход,

            И дольней лозы прозябанье,

когда обновляется  его язык к мудрости, а сердце к огненному пыланию, и дается ему, "исполненному волею Божиею"

            Глаголом жечь сердца людей.

Отсюда его  пророческая сила, отсюда божественная окрыленность его творчества... Ибо  страсти его знают не только лично-грешное  кипение, но пламя божественной купины; а душа его знает не только "хладный  сон", но и трепетное пробуждение, и то таинственное бодрствование  и трезвение при созерцании сокровенной  от других сущности вещей, которое дается только Духом Божиим духу человеческому...

Вот почему мы, русские  люди, уже научились и должны научиться  до конца и навсегда - подходить  к Пушкину не от деталей его  эмпирической жизни и не от анекдотов  о нем, но от главного и священного в его личности, от вечного в  его творчестве, от его купины неопалимой, от его пророческой очевидности, от тех божественных искр, которые  посылали ему навстречу все вещи и все события, от того глубинного пения, которым все на свете отвечало его зову и слуху; словом - от того духовного акта, которым русский  Пушкин созерцал и творил Россию, и  от тех духовных содержаний, которые  он усмотрел в русской жизни, в  русской истории и в русской  душе, и которыми он утвердил наше национальное бытие. Мы должны изучать и любить нашего дивного поэта, исходя от его  призвания, от его служения, от его  идеи. И тогда только мы сумеем любовно  постигнуть и его жизненный путь, во всех его порывах, блужданиях и  вихрях, - ибо мы убедимся, что храм, только что покинутый Божеством, остается храмом, в который Божество возвратится в следующий и  во многие следующие часы, и что  о жилище Божием позволительно говорить только с благоговейною любовью...

И вот, первое, что  мы должны сказать и утвердить  о нем, это его русскость, его  неотделимость от России, его насыщенность Россией.

Пушкин был  живым средоточием русского духа, его истории, его путей, его проблем, его здоровых сил и его больных  узлов. Это надо понимать - и исторически, и метафизически.

Но, высказывая это, я не только не имею в виду подтвердить  воззрение, высказанное Достоевским  в его известной речи, а хотел  бы по существу не принять его, отмежеваться от него.

Достоевский,¹ признавая за Пушкиным способность к изумительной "всемирной отзывчивости", к "перевоплощению в чужую национальность", к "перевоплощению, почти совершенному, в дух чужих народов", усматривал самую сущность и призвание русского народа в этой "всечеловечности"... "Что такое сила духа русской народности, - восклицал он, - как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?" "Русская душа" есть "всеединящая", "всепримиряющая" душа. Она "наиболее способна вместить в себе идею всечеловеческого единения". "Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное". "Стать настоящим русским, может быть, и значит только (в конце концов...) стать братом всех людей; всечеловеком..." "Для настоящего русского Европа и удел всего великого Арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силою братства". Итак, "стать настоящим русским" значит "стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть и изречь окончательно Слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону".

Согласно этому  и русскость Пушкина сводилась  у Достоевского к этой всемирной  отзывчивости, перевоплощаемости в  иностранное, ко всечеловечности, всепримирению  и всесоединению; да, может быть, еще к выделению "положительных" человеческих образов из среды русского народа.

Однако, на самом  деле, - русскость Пушкина не определяется этим и не исчерпывается.

Всемирная отзывчивость и способность к художественному  отождествлению действительно присуща  Пушкину, как гениальному поэту, и, притом, русскому поэту, в высокой, в величайшей степени. Но эта отзывчивость гораздо шире, чем состав "других народов": она связывает поэта  со всей вселенной. И с миром ангелов, и с миром демонов, - то "искушающих Провидение" "неистощимой клеветою", то кружащихся в "мутной месяца игре" "средь неведомых равнин", то впервые смутно познающих "жар  невольного умиленья" при виде поникшего  ангела, сияющего "у врат Эдема". Эта сила художественного отождествления связывает поэта, далее, - со всею природою: и с ночными звездами, и с  выпавшим снегом, и с морем, и с  обвалом, и с душою встревоженного коня, и с лесным зверем, и с  гремящим громом, и с анчаром пустыни; словом - со всем внешним миром. И, конечно, прежде всего и больше всего - со всеми положительными, творчески  созданными и накопленными сокровищами  духа своего собственного народа.

Ибо "мир" - не есть только человеческий мир других народов. Он есть - и сверхчеловеческий  мир божественных и адских обстояний, и еще не человеческий мир природных  тайн, и человеческий мир родного  народа. Все эти великие источники  духовного опыта даются каждому народу исконно, непосредственно и неограниченно; а другие народы даются лишь скудно, условно, опосредствованно, издали. Познать их нелегко. Повторять их не надо, невозможно, нелепо. Заимствовать у них можно только в крайности и с великой осторожностью... И что за плачевная участь была бы у того народа, главное призвание которого состояло бы не в самостоятельном созерцании и самобытном творчестве, а в вечном перевоплощении в чужую национальность, в целении чужой тоски, в примирении чужих противоречий, в созидании чужого единения!? Какая судьба постигнет русский народ, если ему Европа и "арийское племя" в самом деле будут столь же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли!?...

Тот, кто хочет  быть "братом" других народов, должен сам сначала стать и быть, - творчески, самобытно, самостоятельно: созерцать Бога и дела Его, растить  свой дух, крепить и воспитывать  инстинкт своего национального самосохранения, по своему трудиться, строить, властвовать, петь и молиться. Настоящий русский  есть прежде всего русский и лишь в меру своей содержательной, качественной, субстанциальной русскости он может  оказаться и "сверхнационально" и "братски" настроенным "всечеловеком". И это относится не только к  русскому народу, но и ко всем другим: национально безликий "всечеловек" и "всенарод" не может ничего сказать  другим людям, и народам. Да и никто  из наших великих, - ни Ломоносов, ни Державин, ни Пушкин, ни сам Достоевский - практически никогда не жили иностранными, инородными отображениями, тенями чужих  созданий, никогда сами не ходили и  нас не водили побираться под европейскими окнами, выпрашивая себе на духовную бедность крохи со стола богатых...

Не будем же наивны и скажем себе зорко и определительно: заимствование и подражание есть дело не "гениального перевоплощения", а беспочвенности и бессилия. И  подобно тому, как Шекспир в "Юлии Цезаре" остается гениальным англичанином; а Гете в "Ифигении" говорит, как  гениальный германец; и Дон-Жуан Байрона  никогда не был испанцем, - так  и у гениального Пушкина: и  Скупой Рыцарь, и Анджело, и Сальери, и Жуан, и все, по имени чужестранное или по обличию "напоминающее" Европу, - есть русское, национальное, гениально-творческое видение, узренное в просторах общечеловеческой тематики. Ибо гений творит из глубины  национального духовного опыта, творит, а не заимствует и не подражает. За иноземными именами, костюмами и  всяческими "сходствами" парит, цветет, страдает и ликует национальный дух  народа. И если он, гениальный поэт, перевоплощается во что-нибудь, то не в дух других народов, а лишь в  художественные предметы, быть может  до него узренные и по своему воплощенные  другими народами, но общие всем векам и доступные всем народам.  

Вот почему, утверждая  русскость Пушкина, я имею в виду не гениальную обращенность его к  другим народам, а самостоятельное, самобытное, положительное творчество его, которое было русским и национальным.

Пушкин есть чудеснейшее, целостное и победное цветение русскости. Это первое, что  должно быть утверждено навсегда.

Рожденный в  переходную эпоху, через 37 лет после  государственного освобождения дворянства, ушедший из жизни за 24 года до социально-экономического и правового освобождения крестьянства, Пушкин возглавляет собою творческое цветение русского культурного общества, еще не протрезвившегося от дворянского  бунтарства, но уже подготовляющего  свои силы к отмене крепостного права  и к созданию единой России.

Пушкин стоит  на великом переломе, на гребне исторического  перевала. Россия заканчивает собирание  своих территориальных и многонациональных  сил, но еще не расцвела духовно: еще  не освободила себя социально и хозяйственно, еще не развернула целиком своего культурно-творческого акта, еще  не раскрыла красоты и мощи своего языка, еще не увидела ни своего национального  лика, ни своего безгранично-свободного духовного горизонта. Русская интеллигенция  еще не родилась на свет, а уже  литературно-западничает и учится у французов революционным заговорам. Русское дворянство еще не успело приступить к своей самостоятельной, культурно-государственной миссии; оно еще не имеет ни зрелой идеи, ни опыта, а от 18 века оно уже унаследовало преступную привычку терроризовать  своих государей дворцовыми переворотами. Оно еще не образовало своего разума, а уже начинает утрачивать свою веру и с радостью готово брать "уроки  чистого афеизма" у доморощенных или заезжих вольтерианцев. Оно  еще не опомнилось от Пугачева, а  уже начинает забывать впечатления  от этого кровавого погрома, этого  недавнего отголоска исторической татарщины. Оно еще не срослось в  великое национальное единство с  простонародным крестьянским океаном; оно еще не научилось чтить  в простолюдине русский дух и  русскую мудрость и воспитывать  в нем русский национальный инстинкт; оно еще крепко в своем крепостническом  укладе, - а уже начинает в лице декабристов носиться с идеей  безземельного освобождения крестьян, не помышляя о том, что крестьянин без земли станет беспочвенным наемником, порабощенным и вечно бунтующим  пролетарием. Русское либерально-революционное  дворянство того времени принимало  себя за "соль земли" и потому мечтало  об ограничении прав монарха, неограниченные права которого тогда как раз  сосредоточивались, подготовляясь  к сверхсословным и сверхклассовым реформам; дворянство не видело, что  великие народолюбивые преобразования, назревавшие в России, могли быть осуществлены только полновластным  главой государства и верной, культурной интеллигенцией; оно не понимало, что  России необходимо мудрое, государственное  строительство и подготовка к  нему, а не сеяние революционного ветра, не разложение основ национального  бытия; оно не разумело, что воспитание народа требует доверчивого изучения его духовных сил, а не сословных  заговоров против государя...

Россия стояла на великом историческом распутии, загроможденная нерешенными задачами и ни к чему внутренно не готовая, когда ей был послан прозорливый  и свершающий гений Пушкина, - Пушкина  пророка и мыслителя, поэта и  национального воспитателя, историка и государственного мужа. Пушкину  даны были духовные силы в исторически  единственном сочетании. Он был тем, чем хотели быть многие из гениальных людей запада. Ему был дан поэтический  дар, восхитительной, кипучей, импровизаторской легкости; классическое чувство меры и неошибающийся художественный вкус; сила острого, быстрого, ясного, прозорливого, глубокого ума и справедливого  суждения, о котором Гоголь как-то выразился: "если сам Пушкин думал  так, то уже верно, это сущая истина...". Пушкин отличался изумительной прямотой, благородной простотой, чудесной искренностью, неповторимым сочетанием доброты и  рыцарственной мужественности. Он глубоко  чувствовал свой народ, его душу, его  историю, его миф, его государственный  инстинкт. И при всем том он обладал  той вдохновенной свободой души, которая  умеет искать новые пути, не считаясь с запретами и препонами, которая  иногда превращала его по внешней  видимости в "беззаконную комету в кругу расчисленном светил", но которая по существу подобала его  гению и была необходима его пророческому призванию.  
 

А призвание  его состояло в том, чтобы принять  душу русского человека во всей ее глубине, во всем ее объеме и оформить, прекрасно  оформить ее, а вместе с нею - и  Россию. Таково было великое задание  Пушкина: принять русскую душу во всех ее исторически и национально  сложившихся трудностях, узлах и  страстях; и найти, выносить, выстрадать, осуществить и показать всей России - достойный ее творческий путь, преодолевающий эти трудности, развязывающий эти  узлы, вдохновенно облагораживающий и оформляющий эти страсти.

Древняя философия  называла мир в его великом  объеме - "макрокосмом", а мир, представленный в малой ячейке, - "микрокосмом". И вот, русский макрокосм должен был найти себе в лице Пушкина  некий целостный и гениальный микрокосм, которому надлежало включить в себя все величие, все силы и  богатства русской души, ее дары и ее таланты, и, в то же время, - все  ее соблазны и опасности, всю необузданность ее темперамента, все исторически  возникшие недостатки и заблуждения; и все это - пережечь, перекалить, переплавить в огне гениального  вдохновения: из душевного хаоса  создать душевный космос и показать русскому человеку, к чему он призван, что он может, что в нем заложено, чего он бессознательно ищет, какие  глубины дремлят в нем, какие  высоты зовут его, какою духовною мудростью и художественною красотою он повинен себе и другим народам  и, прежде всего, конечно - своему всеблагому Творцу и Создателю.