Географический подход к общественному развитию

Глава 2. Географическая идеология  

     Представляет  интерес разбор геополитики как  географической идеологии, предпринятый одним из крупнейших теоретиков современного либерализма Реймоном Прокол” (1905—1983) и опирающийся на его же теорию мира и войны в международных отношениях.

     Арон  считает, что пространство можно  рассматривать как среду, как  театр и как ставку внешней  политики. Для стратега, прогнозирующего варианты войны, пространство не является, например, климатической или геологической средой. Для него это — театр, то есть упрощенное, абстрактное, стилизованное для определенной цели пространство. Географическое пространство, следовательно, может быть понято как схематический кадр (театр) мировой политики именно в той мере, в какой геополитика предлагает перспективу в динамике истории (в последовательности исторических событий). Поскольку этот кадр сам по себе почти никогда не определяет полностью развитие международных отношений, геополитическая перспектива всегда частично деградирует в оправдывающую идеологию⁵.

     Геополитик, согласно Арону, рассматривает географическую среду как место дипломатической  и военной “игры”. Среда упрощается до абстрактного кадра — театра, а население превращается в актеров, появляющихся, исчезающих, передвигающихся на мировой сцене. Что же геополитик удерживает из конкретной (динамической) реальности в сценическом схематизме? Внешнеполитическая деятельность превращается у него в инструмент, в средство, а геополитическая перспектива трансформируется в цель. Ресурсы — человеческие, производственные, армия — мобилизуются для целей экспансии. Само пространство — в количественных или качественных измерениях — становится ставкой в борьбе между человеческими коллективами. Теперь достаточно убедить народ в том, что судьбы нации и страны зависят от земель, шахт или заводов, расположенных вне границ данного государства, и приписать народу “естественное желание экспансии”, как пространство превращается в ставку в борьбе между государствами и уже не является театром международной политики. В этом и состоит суть “географической” идеологии, основанной на натуралистической философии. Теперь становится понятнее один из стержней нацистской пропаганды: “Народ без пространства”.

     В истории геополитической мысли  Арон выделяет две идеологии “пространства-ставки” (пространства как ставки) в борьбе между государствами в зависимости  от того, ссылаются ли на “необходимость” экономическую или стратегическую. Идеология “жизненного пространства” связана с первой из “необходимостей”, идеология “естественных границ” — со второй. Первая всегда имела успех в Германии, вторая — во Франции. Ратцель подготовил условия для создания первой, Маккиндер — для второй. Первая требовала, чтобы славянские народы производили продовольствие для немецкого населения и сырье для немецкой индустрии. Сегодня во многом по аналогичной формуле построено капиталистическое международное разделение труда: высокоразвитые империалистические государства производят промышленную продукцию, а развивающиеся страны — сырье для нее. Суть осталась прежней. Идеология “естественных границ”, ссылающаяся на стратегическую или военную “необходимость” присоединить к территории государства провинцию или область соседней страны, сходна по сути с идеологией “жизненного пространства”⁶.

     Применительно к ядерно-космическому веку, считает Арон, стабильность политических границ мало зависит от физических и стратегических особенностей территории, по которой они проходят. Ни один естественный барьер уже не гарантирует от агрессии. Стабильность политических границ сегодня определяется всем комплексом экономических и политических отношений между государствами, которые эти границы разделяют. Если политические границы соответствуют политическим реальностям эпохи, то не являются объектом конфликта.

     В рассмотренной концепции игнорируется ключевое понятие теории международных отношений. Им является понятие динамической международной среды. Международные отношения следует рассматривать не в статике, а в динамике, то есть в постоянном движении. При анализе геополитики Арон исходит из эмпирической теории определенного класса международных отношений, сконцентрированных вокруг двух категорий — мира и войны. Это исключительно важные категории, но они не отражают всей сложности международной обстановки. Нет анализа классовых сил, которые в конечном итоге определяют состояние современной системы международных отношений. Отделяя дипломата от стратега (которого неверно отождествлять с солдатом), Арон видит идеальный выход в ликвидации той дипломатическо-стратегической системы, которой он занимался, как заметил один из его критиков, с упорством пристрастного политического наблюдателя откровенно антикоммунистического толка⁷.

     Взамен  ее Арон предлагает для ядерно-космического века “глобальную модель” без  идеологий и “утративших” былое  значение политических границ.

     Влияние теории Арона на геополитические  исследования западных географов, политологов  очевидно. Ею объясняют механизм трансформации  геополитики как “географической” идеологии в геостратетию. В простейшем виде его описал американский исследователь международных отношений Р. Алиано: “Внешняя политика является стратегией государств в их международной (или геополитической) внешней среде и направлена на достижение благоприятного распределения глобальных величин”. Геополитика выполняет роль идеологии, геостратегия — внешней политики⁸.

     Наиболее  далеко идущую попытку пересмотра характерных  для новой европейской геополитики  идей в ракетно-ядерный век предпринял французский генерал и исследователь  П. Галлуа. Прежде всего, обращает на себя внимание отказ Галлуа от географического и энвайронментального детерминизма. По его мнению, важными параметрами геополитического измерения современного мира наряду с пространственно-территориальными характеристиками государства являются появление и распространение ракетно-ядерного оружия, которое как бы уравнивает силу владеющих им государств независимо от их географического положения, размеров, удаленности друг от друга и т.д. Галлуа обратил внимание также на тот факт, что восхождение средств массовой информации и телекоммуникации, а также всевозрастающее непосредственное вмешательство масс населения в политический процесс чреваты далеко идущими последствиями для геополитического будущего человечества. Заслугой Галлуа является также то, что помимо суши, морей и воздушного пространства он включил освоение космического пространства в качестве важного параметра геополитики⁹. 
 
 
 
 
 
 

Глава 3. География как альтернатива геополитике 

     Книга Жана Готтмана “Политика государств и их география” (1952) подводит итог полувековому развитию геополитики во Франции. Отметим, что Готтман предпочитал говорить о политической географии, а термин “геополитика” связывает исключительно с именами Ратцеля, Хаусхофера, Маккиндера и Спикмена. В своих работах Готтман подверг критике труды этих столпов геополитики, выдвинув собственную концепцию, основанную во многом на теоретических положениях Видаль де ла Блаша.

     Неприятие Готтманом геополитических построений немецкой школы было связано прежде всего с использованием геополитических  концепций Ратцеля и Хаусхофера в идеологии и практике нацизма. Именно стараниями этих авторов, по мнению Готтмана, геополитика быстро вышла за рамки политической географии и пыталась охватить все политические науки, стать философией и методологией политических исследований. Геополитика вторглась и в область военной теории, превратившись, по его словам, в “науку подготовки к войне”. Геополитика, как писал Готтман, строилась на “обожествлении государства, рассматриваемого в качестве инструмента природы и провидения, а зачастую и как биологический организм”. Понятие Ратцеля “чувство пространства”, которым обладают лишь великие народы, и тезис о том, что государство последовательно расширяет свое жизненное пространство, подчиняясь “закону растущих территорий”, отмечал Готтман, не нужно было слишком сильно видоизменять, чтобы прийти к идеям сторонников германского фашизма. История остановилась бы, подчеркивал Готтман, если бы развивалась по законам Ратцеля. Нельзя не отметить справедливости ради, что далеко не все в творчестве Ратцеля заслуживает столь жесткой критики. Многие наблюдения и открытия немецкого автора в переосмысленном виде были развиты, в том числе и французскими политическими географами, например уже упомянутый тезис Ратцеля о всемирной истории как “последовательном процессе дифференциации”. Однако тут мы вновь сталкиваемся с двумя разными направлениями теоретической мысли, во многом обусловленными геополитическим положением соответствующих государств — Франции и Германии.

     В своей книге “Политика государств и их география” Готтман значительное место уделяет понятию пространства, доказывая, что размеры территории государства отнюдь не пропорциональны его могуществу. Главный политический смысл, по его мнению, имеет прежде всего географическое положение территории, ее организация, отношение этой территории к коммуникациям. Действительно, тот факт, что европейские державы с довольно ограниченной территорией в течение веков доминировали в политической жизни человечества и смогли создать империи, размеры которых многократно превышали территории метрополий, является, по Готтману, самоочевидным. Основной характеристикой расположения территории, считает Готтман, является ее отношение к морю и континентальным пространствам. Большинство цивилизаций зародилось на побережье. Ценность морского расположения государства подчеркивали многие геополитики, в том числе Ратцель и Маккиндер. Развитие морской мощи было одной из главных целей Германии со времен Бисмарка, а России — с петровских времен. Французский политический географ А. Деманжон в книге “Упадок Европы” (1920) также подчеркивал необходимость возвращения Франции к морской политике¹⁰.

     Островное положение — лишь частный случай, по мнению Готтмана. Не обязательно  быть островом в буквальном смысле, чтобы пользоваться всеми преимуществами морского положения. Пример Макао, Гонконга в этом отношении весьма показателен. Островное положение имеет лишь одно явное преимущество — большая свобода в выборе отношений с различными государствами и народами, В отличие от морских государств и народов, континентальные, по Готтману, имеют менее разветвленные, менее интенсивные и менее разнообразные контакты, связи, обмены. Отсюда и характерные черты континентального развития. Таким образом, подчеркивает Готтман, характеристики расположения той или иной территории, будь то морские или континентальные народы и государства, определяются прежде всего по отношению к взаимодействию, к движению людей, армий, товаров, капиталов, идей, а также к основным коммуникационным линиям. Поэтому центральным понятием политической географии должно стать, согласно концепции Готтмана, понятие “circulation” (с франц. — движение, передвижение, взаимодействие, циркуляция, оборот). В дальнейшем Готтман в качестве синонима понятия “circulation” использовал иногда термин “communication”. Физико-географические характеристики определяют сам характер и возможности коммуникаций, и наиболее важным является распределение на земном шаре морей и земли. Различные географические условия Готтман поэтому рассматривает прежде всего с точки зрения воздействия на возможность коммуникаций.

     Другим  центральным понятием концепции  Готтмана является понятие “iconographic”, которое как и русское понятие  “иконография” означает систему  символов, используемых в иконописи, определяющих главный смысл иконописного образа, при этом свобода и разнообразие в подходе к образу возможны, но четко ограничены символическими и смысловыми рамками. Это понятие Готтман использует взамен понятия Видаль де ла Блаша “образы жизни” (genres de vie), развивая положения основателя французской политической географии. По Готтману, иконография — это воплощение ключевой государственной идеи в государственных символах — флаге, гербе, гимне, идеологических атрибутах, с помощью которых в гражданах культивируются чувства национальной общности и самоидентификации с государством. В качестве государственной идеи могут выступать возвращение утраченных территорий, объединение этнической группы в пределах одного государства, защита уязвимого участка государственной границы и др. “Иконографии” самых различных сообществ обязательно включают следующие элементы: прежде всего религиозные особенности, политическое прошлое и социальную организацию161. Готтман подчеркивает, что “образы жизни” отдельных локальных общностей на определенной стадии уже не определяются физико-географическими условиями, а воспроизводятся как типичные для той или иной общности, причем воспроизводятся все больше в системе символов, иногда отрываясь от реальных условий, породивших их много веков и даже тысячелетий назад¹¹.

     Итак, выделив два наиболее общих понятия, характеризующих, с одной стороны, взаимодействие, движение, обмены — circulation, и, с другой стороны, системы символов, отражающих определенные “образы жизни”, препятствующих, ограничивающих взаимодействие и коммуникации, — “иконографии”, Готтман подходит к центральной проблеме — проблеме взаимоотношений между этими двумя политико-географическими реалиями. В процессе коммуникаций (circulation) происходит дифференциация пространства, движение людей, товаров и т.д. развивается отнюдь не хаотично, маршруты, дорожная сеть остаются относительно стабильными и модифицируются благодаря прогрессу в области транспорта или в результате изменений центров человеческой активности. Этот процесс организации пространства посредством развития коммуникаций связан с возникновением перекрестков, на которых создавались города, которые с момента своего зарождения становились центрами контактов, обменов, трансформаций. Сформировавшись как центры коммуникационных связей, города постепенно вырабатывают из всего разнообразия влияний и воздействий тот “образ жизни”, ту минимальную систему символов, “иконографию”, которая служит медленной унификации и консервации региональных особенностей. Город превращается в административный и политический центр, центр региональной солидарности, притягивая и организуя близлежащее пространство, а “система перекрестков” с образованными на них городами становится той первичной сетью, которая составляет политическую основу для формирования и развития государства. Процесс коммуникаций приводит к постоянному расширению взаимодействия и складыванию все более широких “систем символов” и “образов жизни”, в рамках которых, как в русской матрешке, сосуществуют совместимые более частные “системы символов”, “иконографии”. Иначе говоря, более широкие “иконографии” посредством развития коммуникаций, коммуникативных систем возникают как синтез локальных “иконографии”; сохраняя значение последних на своем локальном уровне, но связывая их в более крупные региональные системы солидарности. Таков механизм складывания регионов, государств, цивилизаций — из расширяющегося естественного взаимодействия совместимых локальных “образов жизни” или “иконографии”. Этот процесс не был последовательным, — на смену империям приходила региональная обособленность, сменявшаяся затем новыми формами политических объединений; этот процесс объединения и разъединения непосредственно отражал динамику формирования “образов жизни” на новом уровне, а потом опять разделение и опять новый синтез. Эти положения Готтман развил в изданном в 1956 г. курсе лекций по политической географии.