Анализ книги "Судьба России" Н.А. Бердяева

Да следует  признать, что русским весьма не хватает той самой «напряженной активности», которая так достоверно представлена Гончаровым в образе Штольца («Обломов»). И Бердяев находит еще одну причину инертности русской натуры «Очень характерно, что в русской истории не было рыцарства, этого мужественного начала. С этим связано недостаточное развитие личного начала в русской жизни. Русский народ всегда любил жить в тепле коллектива, в какой-то растворенности в стихии земли, в лоне матери. Рыцарство кует чувство личного достоинства и чести, создает закал личности. Этого личного закала не создавала русская история».(14)

Проявленность личности уже самим этим обстоятельством выделяет её, делает видимо отличной, заметной в общественной массе. И ставшая личность стремиться подтвердить свою самодостаточность активным действием и внутренним прогрессом. У неё появляется устойчивое стремление к самосовершенствованию, которое может даже превратиться в самоцель. Подобное стремление, присущее западным культурам своим противоположным полюсом имеет индивидуализм. По мнению, как Бердяева, так и многих других исследователей русской культуре присущ коллективизм, абсолютным идеалом которого является соборность. Но идеал этот далек от воплощения, между тем реальный коллективизм может иметь проблемные качества: «Все наши сословия, наши почвенные слои: дворянство, купечество, крестьянство, духовенство, чиновничество, - все не хотят и не любят восхождения; все предпочитают оставаться в низинах, на равнине, быть "как все"….»(15) «Всякий, слишком героический путь личности русское православное сознание признает гордыней, и идеологи русского православия готовы видеть в этом пути уклон к человекобожеству и демонизму» (16)

Синонимичное  суждение о психологии русского коллективизма  можно найти у Шпенглера в  знаменитой книге «Закат Европы» : «… вся фаустовская этика есть некое «вверх», совершенствование «я» верой и добрыми деяниями….. Именно это кажется настоящему русскому чем то суетным и достойным презрения. Русская безвольная душа, прасимволом которой предстает бесконечная равнина самоотверженным служением и анонимно тщится затеряться в горизонтальном братском мире». И ещё: «Фаустовское, совершенно вертикальное стремление к личному совершенствованию представляется подлинному русскому тщеславным и непонятным. Вертикальная тенденция отсутствует и в русских представлениях о государстве и собственности». (17)

Но вот когда  речь заходит о собственности и богатстве здесь мы вместе с Бердяевым обнаруживаем одну симпатичнейшую черту нашего народа. Сам мыслитель о ней говорит так: «Душа русского народа никогда не поклонялась золотому тельцу и, верю, никогда ему не поклонится в последней глубине своей. Но русская душа склонна опускаться в низшие состояния, там распускать себя, допускать бесчестность и грязь. Русский человек будет грабить и наживаться нечистыми путями, но при этом он никогда не будет почитать материальные богатства высшей ценностью,…. Европейский буржуа наживается и обогащается с сознанием своего большого совершенства и превосходства, с верой в свои буржуазные добродетели. Русский буржуа, наживаясь и обогащаясь, всегда чувствует себя немного грешником и немного презирает буржуазные добродетели».(18)

Этот «нестяжетельский элемент» нашей души таит в себе указание на особую, присущую только русским людям духовную силу. Она ещё не проявилась ясно в культуре, но сама является залогом такого проявления. И даже сегодня, сейчас можно твердо сказать, что эта сила неизмерима и необорима. Бердяев тонко замечает: «В германском духе нет безграничности, - это в своем роде великий и глубокий дух, но ограниченный, отмеренный дух, в нем нет славянской безмерности и безграничности. Дух Достоевского – неистощим».(19)

Конечно, феноменальная  интуиция Бердяева, знание современной  ему жизни народа во всех её слоях  и средах, блестящая литературная одаренность помогли ему выразить те свойства национальной души, которые  действуют в нашем бытии не будучи осознаваемыми для большинства. Но можно заметить, что философ не столь уверенно оперирует историческими фактами, достаточно редко обращается к ним и поэтому его интуиция в некоторых случаях дает осечку. Например, мыслитель весьма уверенно заявляет: «В основе русской истории лежит знаменательная легенда о призвании варяг-иностранцев для управления русской землей, так как "земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет". Как характерно это для роковой неспособности и нежелания русского народа самому устраивать порядок в своей земле! Русский народ как будто бы хочет не столько свободного государства, свободы в государстве, сколько свободы от государства, свободы от забот о земном устройстве». (20) Это заявление как бы логически вытекает из бесспорной русской черты, в которой устанавливается неразвитое чувство формы и нелюбовь к нормированию. Однако, исторически оно не оправдывается, на что указал Кизиветтер А.А. – российский историк и ученик Ключевского В.О. : «Дело в том, что, характеризуя духовный образ народа, нельзя оперировать одними диалектическими выкладками из непроверенных предпосылок, не считаясь с историческими фактами. И особенно непозволительно отворачиваться от исторических фактов именно теперь, когда картина нашей, основываясь на этих замечаниях, жизни подвигает маловдумчивого слушателя к быстрым обобщающим суждениям о никчемности русского народа в деле устроения своей жизни. О чем же гласят исторические факты?

Они гласят о  том, что русский народ в течение  своей истории развернул поистине блестящие способности к культурному  творчеству. История показывает нам, что русский человек всегда был прежде всего гениальным колонизатором. А что такое колонизатор, как не созидатель культурных ценностей на девственной некультурной «нови»? История колонизации нашего Севера представляет изумительнейшую картину превращения полудикого финского поморья в культурный великорусский Север, о яркой и тонкой культурности могли бы свидетельствовать и рукописи Соловецкого монастыря, и художественные древности, рассеянные по городам этого края, и мощная общественно-союзная организация северных посадов и волостей, так внушительно заявившая о себе в эпоху Смутного времени. История колонизации Сибири и черноземного «дикого поля» могла бы добавить к этой картине ряд новых ярких доказательств творческой способности русского народа в области «относительных ценностей земного благоустроения». История учит далее, что русский народ всегда обнаруживал чрезвычайную способность к самоуправлению. Довольно распространенное мнение о том, что наш народ не развил в себе самодеятельности, порождено нашей привычкой судить по внешнему фасаду или, вернее, по верхнему этажу русского государственного здания, занятому приказными бюрократическими учреждениями, и не обращать внимания на те многочисленные земские «миры», которые помещались в нижних этажах и развивали там очень сложные формы общественной самодеятельности. И в этом сказалась способность колонизаторов, заводивших на «нови» самозарождающиеся формы вновь созидаемой общественности. Эту способность свою русский народ пронес через всю свою историю, несмотря на крайне неблагоприятное…. сплетение суровых исторических условий». (21)

Данное возражение историка следует воспринимать не как  отрицание идей Бердяева о русской  душе, а как напоминание о сложной  многомерности духовных основ великого народа, которая должна сдерживать любого мыслителя от чрезмерно уверенных  и односторонних заявлений на этот счет. Впрочем, и сам философ  постоянно напоминает о противоречивости качеств русского характера.  

Что делать?

Бердяев был  философом вполне европейским по складу личности. Ему как раз была присуща черта активного общественного  служения. Менее его всего его  можно было бы причислить к типу «кабинетных ученых». Желание влиять на сознание и мышление современников, принимать непосредственное участие  в судьбе родины лишало его творчество излишней академичности и описательности, так присущих другим философам. Он был  мужественно обращен к будущему. Это не было мужество невозмутимого  стоика, готового принять, все, «что случится на моем веку». Скорее он был пророком, который имеет силу знать, что  есть и непреклонную волю оказать  судьбе сопротивленье ради преображения мирового бытия. Такой мыслитель  всегда мучительно ищет ответ на вопрос о том, «что делать?».

В «Судьбе России»  можно различать две группы суждений о том, что должно делать процветания  отечества. Первая группа суждений привязана  к задачам связанным с вступлением  России в мировую войну. Задачи этого  круга давно утратили свою злободневность и, следовательно, их исследование целесообразно  оставить историкам. Но вот когда  Бердяев обращается к духовной проблемам  русской жизни, то кажется, что он обращается к современникам.

Начнем с одного простого наблюдения философа: «Одной из коренных ошибок народничества было отождествление народа с простонародьем, с крестьянством, с трудящимися  классами. Наш культурный и интеллигентный слой не имел силы сознать себя народом  и с завистью и вожделением  смотрел на народность простого народа. Но это - болезненно самочувствие.

Высококультурный  человек, проживающий  в центрах, должен и может чувствовать  себя не менее народным человеком, чем мужик где-то в глубине России. И всего более народен - гений. Высококультурный слой может быть так же народен, как и глубинный подземный слой народной жизни. Народ - прежде всего я сам, моя глубина, связывающая меня с глубиной великой и необъятной России. И лишь поскольку я выброшен на поверхность, я могу чувствовать себя оторванным от недр народной жизни. Истинной народной жизни нужно искать не в пространствах и внешних расстояниях, а в изменениях глубины. И в глубине я - культурный человек - такой же народ, как и русский мужик, и мне легко общаться с этим мужиком духовно. Народ не есть социальная категория, и социальные противоположения лишь мешают осознанию народности».(22) Разве части нашей интеллигентной среды или политического бомонда не присущ такой «фольклорный сентиментализм» принимающий иногда формы «сознательной приблатненности» (по выражению одного из литературоведов). И совет Бердяева предельно прост – необходимо познавать народность не только из внешних наблюдений над внешними формами национального бытия, которые могут быть весьма поверхностными, но и через себя, иметь ответственность за свою внутреннюю народность. Народность менее всего проявляется в искусстве лубка или собрании озорных частушек. Скорее всего, она может быть раскрыта в напряженном духовном поиске, в стремлении приобщиться к вершинным культурным ценностям. И понять подобное стремление можно, только испытывая его.

Далее русский  мыслитель обращается к заповедной для русской общественной мысли  теме – давнему спору западников и славянофилов. Он справедливо говорит, что современная ему действительность во многом переросла обе позиции  и вместе с тем находит элементы правоты в обоих идейных лагерях. Когда же заходит речь об отношении  Росси к Европейской цивилизации  в будущем, очень убедительно  приводит следующее рассуждение: «То, что воспринимается, как "европеизация" России, совсем не означает денационализации России. Германия была экономически и  политически отсталой страной по сравнению с Францией и Англией, была Востоком по сравнению с Западом. Но пробил час, когда она приняла  эту более передовую западную цивилизацию. Стала ли она от этого  менее национальной, утеряла ли свой самобытный дух? Конечно, нет. Машина, сама по себе механически безобрaзная и безoбразная, интернациональная, особенно привилась в Германии и стала орудием национальной воли». (23)

Русский философ  обладал острым чувством современной  культуры. Он был один из первых мыслителей, кто стал говорить о кризисе культуры западноевропейского гуманизма, о  её исчерпанности. Поэтому он предостерегает: «И на Западе гуманизм исчерпал, изжил  себя, пришел к кризису, из которого мучительно ищет западное человечество выхода. Повторять с запозданием  западный гуманизм Россия не может. В  России откровение человека может быть лишь религиозным откровением, лишь раскрытием внутреннего, а не внешнего человека, Христа внутри. Таков абсолютный дух России, в котором все должно идти от внутреннего, а не внешнего….» (24). И в другой своей статье он ставит насущнейшую задачу нарождающемуся новому религиозному сознанию в России: «Религиозное же сознание должно бороться с этими разлагающими и обессиливающими теориями социальной среды во имя творческой активности человека, во имя его высшей свободы, во имя высшего смысла жизни. В России эти материалистические теории заедающей социальной среды, эти принижающие учения о необходимости всего совершающегося лишь потворствуют восточной лени, слабоволию, безответственности». (25)

Вот ещё одна задача, которую обнаруживает и устанавливает  философ: «В России произошла централизация  культуры, опасная для будущего такой  огромной страны. Вся наша культурная жизнь стягивается к Петрограду, к Москве, отчасти лишь к Киеву. Русская культурная энергия не хочет  распространяться по необъятным пространствам  России, боится потонуть во тьме глухих провинций, старается охранить себя в центрах. Есть какой-то испуг перед  темными и поглощающими недрами  России. Явление это - болезненное  и угрожающее.

Крайний централистический  бюрократизм и  крайний провинциализм - соотносительны и взаимно обусловливают друг друга. Децентрализация русской культуры означает не торжество провинциализма, а преодоление и провинциализма, и бюрократического централизма, духовный подъем всей нации и каждой личности. В России повсеместно должна начаться разработка ее недр, как духовных, так и материальных».(26)

Подобным же образом несколько позже рассуждал  Шпенглер, показывая как «стягивание» культуры к орбитам жизни «мировых городов» обедняет её, приводит к упрощению  её содержания, к упадничеству, «окостенению». Не стала ли современная Москва таким  стяжателем народной культуры?

Наконец, необходимо привести слова философа – пророка, в которых сказана великая правда о том условии, которое прежде всяких других качеств должно сложиться в человеке желающего активно преображать жизнь своего народа: «Без изначальной и стихийной любви к России невозможен никакой творческий исторический путь. Любовь наша к России, как и всякая любовь, - произвольна, она не есть любовь за качества и достоинства, но любовь эта должна быть источником творческого созидания качеств и достоинств России. Любовь к своему народу должна быть творческой любовью, творческим инстинктом».(27) 

Заключение

«Судьба России» - парадоксальная книга. Она слишком  привязана к определенному  времени, но по многим своим идеям оказывается  кодексом истин, применимых как к прошлому, так и к будущему. Бердяев, по мнению многих исследователей, заслуживает  звания философа-пророка, поскольку видел  в изначальных  глубинах души своего народа такие психологические  доминанты, которые не исчезают с изменениями форм общественной жизни. Это поистине пророческий дар. Дар, который позволяет видеть сквозь напластования обыденных, порою отвратительных событий нечто значительное и грандиозное, содержащее в себе неизмеримые потенции необходимые для решительного обновления жизни. Подобное видение не может быть свойственно просто философу. Для такого фокуса зрения необходимы острая любовь к своему народу и рыцарская доблесть, не позволяющая прикрываться льстивым славословием в его честь. Можно сказать, что пророк не свободен от тех истин, которые провозглашает, он должен быть этими истинами. Тут мало просто таланта, чернил и бумаги. И Бердяев имел личное мужество разделять судьбу своих идей. Видимо потому они так заражают, что вибрируют токами реальной жизни исходящими от человека, имевшего дерзость вместить в себя трагическую судьбу русского народа.