Философия Истории

                                    СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ КАК ФИЛОСОФИЯ  ИСТОРИИ.               

            ВВЕДЕНИЕ. ФИЛОСОФИЯ И ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ  ОБЩЕСТВОЗНАНИЕ.                                        

• История социальной философии подобно истории философии  вообще с каждым крупным поворотом в характере человеческой ментальности вынуждена снова и снова обосновывать своё право присутствия на интеллектуальном горизоте, как и монопольное, неоспариваемое другими претендентами право на распоряжение своим постоянно меняющимся объектом осмысления. Связано это прежде всего с тем, что её спекулятивно-метафизическое лоно вовсе не бесплодно, как это порою заявляли, а непрерывно плодоносит, порождая всё новые позитивные формы теоретического знания, имеющие своим предметом не общество вообще, а лишь какие-то аналитически вычленяемые его части или аспекты, доступные поддающимся проверке познавательным процедурам, более или менее определённо отделяющим познанное, т.е. преобразованное в некие остановленные и обозримые модели, от не познанного, не систематизированного,  не остановленного. Первой попыткой такого рода  в пределах социальной философии было провозглашение социологии как позитивной науки, рассуждающей не об обществе в целом и вообще, безотносительно к тому, как изучены его отдельные элементы, а именно об отдельных подсистемах-организмах. Конечно, речь шла не о действительных организмах, изучаемых в столь популярной в те времена биологии, а воображаемых, собирательных, образуемых связанными общественными отношениями множествами  людей, но изучаемых в принципе также, как и действительные. /Интересно, что в современную социобиологию это новое собирательное значение слова «организм» приходит из теоретического обществознавния, прежде всего из социологии, так что в первом случае сообщество переименовывается в организм, а во втором – организм в сообщества/. Системы таких общественных отношений и составляют, как полагали социологи,  сущностные модели общественных организмов, а их дифференциация и интеграция объясняют их пространственное и временное разнообразие. Многим казалось, что социология и должна стать социальной философией в эпоху науки, но последняя всё-таки выжила наряду с социологией, став философией жизни, в которой таковая мыслилась в качестве некоего надприродного и всепроникающего качества общественно бытия, недоступного для холодных инструментов рационального научного познания, манифестируемого социологией. Общество, говорили философы социологам-позитивистам, – это не то, с чем можно проводить дифференцирующие и интегрирующие процедуры, объясняя его как особого рода вещи. Общество это то, что улавливает только гуманитарное знание, которое приходит к нам как целостное интутивное понимание другой канувшей в глубины истории жизни, которую мы тем ни менее оказываемся способными  пережить как свою. Центральной идеей социальной философии начала ХХ века, с помощью которой она отвоёвывает право на существование на ряду с социологией, становится сугубо гуманитарная идея понимания. Впрочем, переболев своеобразным «сциентистским империализмом», социология и сама поняла, что ей не нужно сомнительные лавры  философского умозрения, что гораздо перспективнее обогатить свои исходные теоретические принципы эмпирическими набегами, дающими основание не для интуитивных пророчеств, а для социо-инженерных прогнозов, которые могут стать вполне конкурентноспособным интеллектуальным товаром. Тем самым социология в первой половине ХХв. окончательно отпачковалась от социальной философии как дисциплины гуманитарно-понимающей, серьёзно ограничив тем самым компитенцию последней, которая ранее при случае всегда похвалялась своей научностью. Теперь это право было присвоено социологией.

             Однако развернувшийся в начале  ХХв. кризис историзма 1/, всё  глубже затягивающий философскую  гуманистику в пропасть релятивизма, серьёзно деформировал социальную философию, придав ей отчётливо выраженный методологический крен, в котором предметный человеческий мир отходил на второй план под напором наростающих спекуляций неокантианского или феноменологического толка по поводу того, как вообще возможен этот мир. Это привело к тому, что теоретическая гуманистика как знание о предметно-ценностном человеческом мире стала всё более чураться или даже стесняться философии, которая позволяла себе сомневаться в возможности существования того, что гуманистика держала в руках и исследовала, всё более определённо настаивая на самостоятельности и своего предмета  и своего теоретического статуса. Именно отсюда, по-видимому, следовали получившие широкий отклик сарказмы Шпенглера по воду «присяжной профессорской философии», как и необыкновенная популярность цивилизационной теории, которая пренебрегая метологическими сомнениями и предостережениями «присяжных философов», занялась конкретной работой по выстраиванию сложных предметно-ценностных мозаик, наглядно демонстрируя что в них присутствует своя несомненная логика, которая может быть уловлена самостоятельной и вполне позитивной теорией, имя которой – культурология. Тем самым социальная философия потеряла не только право быть «научной теорией общества», способной построить его универсальную структуру, но и научной гуманистикой, реконструирующей человеческие миры. Этими важнейшими подсистемами общественного целого занимались теперь особые теоретические науки среднего уровня общности, которые настойчиво подчёркивали свою полную независимость от философии даже в метологии, а то и выражали претензии её заменить, сделав тем самым вообще излишней.

         Но и это ещё не всё. На  рубеже веков произошли серьёзные  изменения и в другом традиционно считавшимся социально-философским корпусе проблем – теоретическом человекознании.  На смену умозрительно-возвышенным спекуляциям о гармоничной и разумной человеческой природе, являющихся центральной осью всего новоевропейского либерального дискурса, пришло и стало шириться представление о том, что человек – это вообще «ещё не устоявшееся животное». Нелепости и парадоксы истории никак не прошла бесследно не только для его отношений и культуры, но и самой его природы. Они конденсировалась здесь в сложных взаимоналагающихся, а то и просто взаимоисклюёчащих друг друга множествах комплексов, архитипов, влечений, действующих в основном на бессознательном уровне, т.е. не очевидно, латентно, и подлежащих специальной научной рационализации                    и интепретации, как и любые другие скрытые объективные процессы. Философия с её красивыми и уравновешенными конструкциями человеческой природы оказывалась в этом контексте лишь абстрактным пересказом банального самомнения и здесь вроде бы как и не к чему. Конечно, и по поводу этой не устоявшейся, открытой для последующей достройки человеческой природы можно тоже строить философские спекуляции, но что это может дать для её позитивного понимания или реконструкции ещё не установленных её элементов! Для этого опять же нужны теории среднего уроня общности, способные работать как с теоретическим, так и конкретным эмпирическим материалом,  извлекая мировозренческие установки из самой исследовыательной практики, как это, например, имело место в случае с фрейдизмом, являющим классический образец новой позитивной антропологии.

                        Тем самым роль социальной  философии как некой метатеории  для конструрования сущностной  мировозренческой модели того, что  такое общество вообще оказалась  окончательно скомпрометированной. Сама эта сущностная модель обернулась мифом, а те обозримые подсистемы, которые было возможно аналитически вычленять из потока общественной жизни гораздо сподручнее оказалось изучать в лоне соответствующих теоретических дисциплин, как это имеет место в отношении любого другого доступного науке объекта. Конечно, и социология, и культурология, и новая антропология, как и политология, науковедение, эстетика и т.п. включают в себя и методолого-мировозренческие разделы, которые в сущности выходят за пределы их позитивных возможностей , но разве из этих избытков с богатого стола многопрофильного разнообразия общественных теорий можно сконструировать какую-то системно необходимую область знания,  на которую претендует социальная философия? Ответом на этот вопрос может служить тот факт, что ни в современных западных словарях по теоретическому обществознанию, ни в перечне соответствующих университетских дисциплин термин «социальная философия» практически не фигурирует.

    Во  времена истороического материализма, который, исходя из идеологических соображений, мог называть себя и марксистской социологией, и марксистской культурологией, и научной философией, и классовым мировозрением, существовала иллюзия, что можно волевым образом создать некую безразмерную социальную философию, что-то вроде социалистической библии, способной включать в себя и нужным образом объяснять всё, что требует текущая конъюнктура. Естественно, что в интеллектуально конкурентной среде такая безразмерная конструкция вроде исторического материализма обречена, и не потому, что она была слишком материалистична, как это порою приходится слышать, а потому, что она была конструктивно несостоятельна, в сущности возвышаясь без гарантирующего её устойчивость фундамента,т.е. специфического предмета. Но хотя исторический материализм обрушился, иллюзия, что на освободившейся территории можно построить другое столь же всеохватывающее здание, но только теперь уже правильное, лишённое прежней грубой материалистичности, осталась. Это напоминает нынешние в общем тщетные попытки построить из обломков бывшего СССР новую Великую Россию, но только теперь уже не с помощью всесильной командно-администритивной системы, а с помощью рынка и демократии. Нет, крах исторического материализма это не только крушение его самого, но и крушение иллюзии, что доступные нам интеллектуальные территории могут застраиваться любыми желанными     для нас философскими ансамблями, стоит нам этого по старой привычке сильно захотеть и организационно постараться.

             Иными словами, преодолеть исторический материализм это значит навсегда отказаться от попыток возведения новой универсальной науки об обществе, чего-то вроде исправленного исторического материализма, но столь же величественного и всеядного. Тем более, что при ближайшем рассмотрении оказывается, что территории занимаемые у нас ранее историческим материализмом, в мировой интеллектуальной практике вовсе не пустуют, а уже давно освоены: на фундаментах обрущившейся башни спекулятивного метафизического обществознания возведён целый квартал специальных философских дисциплин об обществе,  обычно включающих в себя как некую медолого-мировозренческую заставку по своему характеру несомненно философскую, так и массив специальных теоретических выводов и даже социо-инженерных выкладок.

                Конечно, социальную философию  можно сконструировать как более  или менее полную сумму таких  философско-метологических заставок  из современной социологии, культурологии,  антропологии, а также политологии,  наукознания, религоведения, этнографии и мало ли чего ещё, как это, кстати сказать, по большей части и происходит под названием «авторские курсы по социальной философии». Но тогда социальная философия оказывается просто собирательным обозначением многообразия теоретических дисциплин, изучающих общество и становися тем самым чем-то весьма неопределённым, популярным, и в этом смысле совсем не обязательным пересказом того, что и так есть причём в гораздо более полной и профессионально выверенной форме. Найти внутренне необходимую структуру для такого собирательного, надёрганного знания не представляется возможным, а значит становится проблематичным его систематическое изучение и преподавание тем более в философской, да и любой другой требовательной аудитории.

               Не удивительно, что в западной практике такая собирательно-популяризаторская трактовка термина «социальная философия»  по существу отсутствует. На Западе социальная философия существует в основном в экзотической форме новой метафизики, которая настоятельно подчёркивает свой «ненаучный» характер, не ограничивая себя каким бы то ни было определённым предметом. Такая социальная философия прежде всего, конечно, в лице  экзистенциализма как современной философии жизни настоятельно подчёркивает, что её интересует не какой-либо объект и даже не субъект, а только та неопределённая аура, которая образуется между ними; то, что не улавливается никакими объективными методами и вообще логически невменяемо, но куда можно быть «заброшенным», что можно «окликнуть», конденсировав эту метафизическую бездну в некой новой онтологии «подлинного существования». Конечно, в такой трактовке социальная философия никак не пересекается ни с позитивистскими рассуждениями о социальной структуре, ни с рассуждениями о единстве и многобразии культурных систем, ни с рассуждениями о завершённости или открытости человеческой природы, ни вообще с чем-либо, что можно обозначить. Она становится парящим метопониманием чего-то «между», на что можно только намекнуть силой философской интуиции или художественной метафоры. Но такая несомненная автономия и предметная уникальность оказывается купленной ценой воинственной эзотеричности, некой далеко не безобидной позицией «философии для философии», доступной лишь для избранных, спобных играть в философский бисер, даже если мир опускается в бездну

              Однако возможен, как мне кажется,  и другой ход. Социальная философия  способна сохранить в объективе  своего интереса общество как  целое не только собирая его  из разрозненных мозаик мировозренческих  разделов позитивных наук об обществе или погружая его в метафизичнескую бездну, где всё, естественно, сливается во взаимоперетекающих водоворотах непредсказуемого «соляриса», но  рассматривая его как биографию некоего сверхсубъекта, реально обнаруживающего себя через обозримое множество живых или когда-то живших            социально-исторических организмов, которые уже по определению являются некоторыми органичными, самовоспроизводящимися  целостностями, хотя бы потому что они живут или когда-то жили. В этом контексте ответить на вопрос, что такое общество – это рассказать о всех известных истории жизнеспособных формах его обнаружения, в которых социально-организационная, предметно-ценностная и телесно-энергетическая составляющая  неразличимо сливаются, чтобы породить новое качество – жизнь особого рода собирательного субъекта, предстающего как живая целостность на поле истории. История в её предельном значении, мыслимая как особый высший вид жизни, повидимому и есть исходная, всеохватывающая форма бытия социальной реальности и столь же всеохватывающее обозначение предмета социальной философии, на который уже не сможет посягнуть ни одна теоретическая дисциплина об обществе, с необходимостью аналитически конструирующуя свой предмет. В этом смысле реально как действительно необходимый элемент всеобщего знания социальная философия оказывается прежде всего философией истории, отличаясь от других теоретических наук об обществе не просто большей абстрактностью, а тем что её предмет не конструируется, а изначально есть как ограниченное множество живых организмов в истории. Именно через философское развёртывание понятия «история», элементный состав которой образуют не какие-то ставшие формы, а события, в круг нашего рассмотрения с необходимостью входят в сущности метафизические вопросы о единстве, движущих силах, определяющих этапах этого процесса и, наконец, самый объёмный и многоуровневый вопрос о субъекте исторического процесса. Такими субъектами являются разные, но на философско-теоретическом уровне вполне исчислимые социо-исторические организмы, каковыми оказываются прежде всего первобытные кровнородственные общины, множественность и пространственная неопределённость которых компенсируется их социокультурным единообразием, так что изучая отдельные социальные организмы мы по сути дела изучаем общество в целом на определённой универсально необходимой стадии его существования. Такими  организмами оказывается далее вполне обозримое множество локальных цивилизаций, на которые в конце концов группируется человечество на последующем постнеолитическом этапе своего развития. Таковыми, наконец, оказываются современные государственные и надгосударственные образования, деятельность которых уплотняясь в пространстве и во времени образует всемирную историю и превращает человечество в реального, налично констатиремого субъекта социо-исторического процесса.