Русская школа геополитики

     Фактически  Ратцелем делались два основных вывода в отношении закономерностей  развития государства – «стремление  к охвату политически ценных мест»  и непрерывность изменения политического  пространства [3]. В российской практике прежний, во многом примитивный географический детерминизм впервые уступил место прагматической динамичной «антропогеографии» этнополитической и социальной направленности в 90-х годах XIX века в работе Л. Мечникова, определявшего «историческую ценность той или. другой географической среды», несмотря на ее возможную «неизменность в физическом отношении», «степенью способностей ее обитателей к добровольному солидарно-кооперативному труду» [4].

     Абстрактно-теоретический  подход к пространственно-географическому фактору политического развития в начале XX века обрел конкретные прагматические черты. Прежде всего, это касалось определения иерархии внешнеполитических интересов европейских государств. Причем подход этот потребовал систематизированного и упорядоченного взгляда на пространственно-географическую среду в историке-политическом контексте.

     Системную картину взаимодействия пространства и политики, несмотря на всю трудность  этого, попытался представить британский географ X. Маккиндер в опубликованной им в 1904 году лекции "Географический стержень истории". Главной ее идеей, имевшей конкретное прикладное значение, стала констатация значимости внутреннего пространства (так называемой сердцевины) Евразии - места в Юго-Восточной России и центральной части Азии, севернее Персии и западнее Китая - как основного исторического региона мировой политики. При этом применительно к реалиям начала XX века британский ученый сравнивал стратегическое значение данного района в контексте его важности для так называемой евразийской массы с решающим местом Германии для Западной Европы. В соответствии с выдвинутой схемой во "внутреннем полумесяце" располагались Германия, Австрия, Турция, Индия, Китай, а "внешний полумесяц" включал Великобританию, Южную Африку, Австралию, США, Канаду, Японию [5]. Господство над "стержнем" рассматривалось как фактическое господство в мире, предусматривавшее контроль над морями, а применительно к европейской политике -любой русско-германский союз (учитывая место Германии на континенте) оборачивался поражением для большинства стран.

     В то же время уже на этом этапе  развития нового подхода к политическим перспективам и реалиям выявилась  тесная связь между пространственно-географическими  параметрами государства и социальной обстановкой в нем. Глобальное значение последней было интерпретировано британским географом в следующей форме: «Каждый взрыв общественных сил вместо того, чтобы быть рассеянным в окружающей среде неизвестного пространства и варварского хаоса, будет отрезонирован самими дальними частями света и слабые элементы в политическом и экономическом организме мира рассыплются на куски» [6]. Столь общее по своему смыслу заключение имело и конкретное практическое измерение. Так, Маккиндер отмечал в гипотетической форме возможность негативного влияния "какой-либо социальной революции" на российские пространственно-политические позиции.

     Интересно, что за год до появления работы Маккиндера и за два года до революции 1905 года в Российской Империи известный  российский психоневролог и нейроспециалист В. Бехтерев фактически приступил к формулированию основ социальной психологии и ее роли в политологии. Феномен «психопатических эпидемий», описанный им достаточно подробно в 1903 году, имел непосредственное значение для понимания стремительного качественного расширения представленческих особенностей тех социальных слоев и групп, которые в силу своего положения создавали атмосферу идей, целевых установок и воззрений в средних и высших слоях общества.

     Тезис Бехтерева звучал так: «Кроме особых физических условий во всех подобного рода эпидемиях должна, без сомнения, играть немаловажную роль и психическая почва, характеризующаяся крайней неудовлетворенностью духовных потребностей населения, отсутствием нравственных руководящих начал и недостатком умственного развития, граничащим с патологическим слабоумием... Одушевление народных масс в годину тяжелых испытаний и фанатизм, охватывающий народные массы в тот или другой период истории, представляют собою также своего рода технические эпидемии, развивающиеся благодаря внушению словом или иными путями на подготовленной уже почве сознания важности переживаемых событий» [7].

     Отличительной особенностью большинства геополитических  построений зарубежных специалистов была их направленность вовне национальной территории. Это было порождением существовавших в странах происхождения данных концепций политических и культурно-исторических традиции и обычаев. Большое количество заморских колоний лишь усиливало влияние этих стран, так как объективно было связано со стремлением к сохранению колоний в рамках империй. Естественно, чем пристальней творцы нового подхода - представители академических кругов - всматривались в конкретную реальность, тем острее проявлялась необходимость системного подхода к пространственно-географическим, политически окрашенным реалиям.

     В те годы выявились три основных национальных направления геополитики -британское, германское и российское. При этом последнее в отличие от двух предыдущих, рассчитанных на построение глобальных прогностических конструкций, сконцентрировалось на научно-рекомендательном аспекте, а именно - на конкретном, исходящем из геополитической концепции пространства прогнозировании оптимальных параметров государственного строительства России.

     Серьезное воздействие на этот процесс оказывала развернувшаяся в российском обществе борьба различных политических сил по вопросам внутренней и внешней политики [8]. Поэтому в среде отечественной научной элиты, о которой идет речь, большее значение придавалось роли Российской Империи в системе существующих «международных координат» с сильным акцентом на духовные и социальные аспекты ее внутриполитической жизни.

     Выдвигавшиеся различными общественно-политическими  силами явно нереалистичные мифологизированные и преувеличенно-романтические внешнеполитические концепции (например необходимость захвата Россией Константинополя) стимулировали у прагматически настроенной части научной элиты разработки соответствующих геополитических конструкций и схем. В этой связи рельефней начали определяться основные установки нового пространственно-политического подхода к военно-политическим и социально-политическим явлениям международной и внутригосударственной жизни.

     Наибольшая  активность российского университетско-академического сообщества, особенно той его части, которая была связана своими профессиональными интересами с гуманитарными (историей, филологией) или близкими к ним науками (географией, социологией, демографией и статистикой), проявилась в период Первой Балканской войны (1912-1913). Не последнее место играли при этом чувства солидарности со славянскими народами полуострова, выступившими за окончательную ликвидацию османского господства на Балканах.

     11 октября 1912 года по инициативе  известного русского историка, этнолога  и социолога М. Ковалевского, а  также историка и филолога-слависта П. Лаврова на санкт-петербургской квартире первого было образовано неформальное объединение – «Группа прогрессивных общественных деятелей», куда вошли преимущественно представители университетской профессуры с мировым именем: С. Адрианов, Е. Аничков, В. Бехтерев, А. Брянчанинов, А.А. Васильев, А.В. Васильев, В. Вернадский, Н. Державин, Н. Кареев, М. Ковалевский, Н. Кондаков, П. Лавров, А. Луговой, С. Ольденбург, Л. Пантелеев, В. Плетнев, Е. де-Роберти, П. Ровинский, М. Ростовцев, Д. Семиз, Е. Семенов, В. Семенов-Тян-Шанский, Г. Фальборк, Ф. Фортунатов, М. Чубинский, А. Шахматов, Н. Ястребов, А. Яцимирский, а также несколько членов Государственного Совета и депутатов Государственной Думы из числа близких к основному контингенту собравшихся.

     Таким образом, впервые в истории России была предпринята попытка создания научной элитой, осознавшей себя самостоятельной  общественной силой, объединения в  рамках неформальной структуры, ставившей  целью «воздействие путем прессы, лекций, собраний и т.п. на мнение прогрессивной части русского общества и на его отношение к развивающимся грозным и кровавым событиям» [9, с. З].

     Концептуальные  основы внешнеполитических воззрений  оформившейся «референтной группы», выступавшей  еще и как группа «общественного давления» на политические круги страны, были изложены одним из ее членов - Брянчаниновым - достаточно определенно и конкретно в контексте общей темы «Россия между Западом и Востоком»: «У всех русских людей, сочувствующих славянам и алчущих достойных проявлений великодержавности России, накопились за эти месяцы и горечь, и досада, и озлобление от действий непонятных, от упорного молчания по адресу русского общества и необыкновенной, скажу, легкомысленной откровенности по отношению не только иностранных, а иногда и -заведомо враждебных дипломатов, и даже представителей иностранной печати. Ясно стало, что Европейской Турции наступил конец. Ясно стало, что у тройственного согласия вырос новый грандиозный союзник на месте вероятного противника. Двойной выигрыш, следовательно, для нас... Надлежало только немедленно протянуть руку помощи, включить Балканский союз целиком в нашу систему, этим достигнуть безусловного военного преобладания п Европе и, следовательно, сделаться хозяевами мира и войны. А так как мы, но существу, миролюбивы, то это означало торжество мира над германским милитаризмом» [9, с. 8, 10].

     Геополитические планы отечественных антроцогеографов, несмотря на общность затрагиваемых  ими и их зарубежными коллегами  проблем, тем не менее, выявили черты своеобразия. Один из интересных и продолжающих оставаться нерешенным вопросов - тема зарубежного влияния на российских предтеч геополитики конкретных представителей германской и британской геополитических школ. Если в первом случае это можно проследить с большой степенью уверенности, то во втором, касающемся британского влияния, остается много вопросов. Достаточно лишь упомянуть тот факт, что работа Маккиндера, широко обсуждавшаяся в научных и политических кругах ряда европейских стран, оказалась вне поля зрения российских антропогеографов. Какие бы объяснения ни проводились в этой связи, можно лишь сказать, что, несмотря на важность выводов британского ученого, затрагивавшего напрямую «российскую тему», представители отечественной научной элиты нс усмотрели в них какой-либо практической и даже теоретической пользы [10].

     В концептуальном отношении проблема российского могущества представителями  отечественной научной элиты  рассматривалась в контексте  системы координат «Россия и  мир». Запад и Восток выступали как пространственно-политические и культурно-исторические категории, использовавшиеся для определения места и роли Российской Империи на континенте. При этом основное внимание уделялось соотношению между территориальным объемом России и оптимальными направлениями ее внешней политики в интересах самосохранения и интенсивного хозяйственно-промышленного развития. История, лингвистика, статистика, политическая и физическая география, психология, этнология и культурология стали основой для широкого круга выводов и обобщений, которые сделали представители российской научной элиты на протяжении первых 17 лет XX века.

     Для главных участников дискуссий - таких  ученых, как Д. Менделеев. П. Струве. В. Ламанский, П. и В. Семеновы-Тян-Шанские, - главными вопросами были: определение места России на континенте и в мире в целом; поиск формулы развития государственно-территориального организма страны; выявление наиболее подходящею для нее вектора внешнеполитических устремлений, как в интересах внутригосударственного развития, так и в целях закрепления своих позиций на международной арене. Все эти вопросы достаточно активно обсуждались и в российских политических кругах, с той лишь разницей, что представители отечественной научной элиты использовали в дискуссиях свои профессиональные навыки. В то же время место и роль научной элиты в российском обществе в первое десятилетие XX века оказались не достаточными, чтобы говорить о ней как об особой референтной группе, способной повлиять на формирование внутренней и внешней политики. Во многом это объяснялось самими ее представителями тем, что «политическая мысль интеллигенции наивна еще в том отношении, что чужда идее политической ответственности». Сознание же «политической ответственности свидетельствует не о беспринципности, а, наоборот, о чрезвычайно строгом, принципиально-моральном отношении к политической деятельности»[11, с. 8].

     Особое  значение придавалось сочетанию  духовных и общественно-экономических  факторов для развития государства. Это отчетливо проявлялось в  мировоззрении социально ориентированных леволиберальных кругов российской научной элиты. Ее типичный представитель П. Струве сформулировал в ноябре 1905 года это в достаточно резком виде: «Не страшна нам и реакция бравых и не бравых генералов самодержания. Страшна, прежде всего, хозяйственная дезорганизация страны, потому что на этой почве вырастет реакция, застой и падение культуры» [11].

     Вопрос  о пространственно-цивилизационном  расположении России был одним из наиболее дискуссионных, так как  касался вполне практической конкретной проблемы -внешнеполитического курса страны. Пространственное и культурологическое место России определялось, в частности, Менделеевым в жестких терминах, свидетельствовавших о том, что оно рассматривалось как элемент внесистемный, испытывающий на себе постоянно «эффект сжатия», но в тоже время обязательный для сохранения континентального цивилизационного баланса: «Страна-то ведь наша особая, стоящая между молотом Европы и наковальней Азии, долженствующая так или иначе их помирить» [12, с. 3].

     В этом контексте замена понятия «Восток» на определение «Азия» не была случайной. Она соответствовала использовавшемуся  в российском обществе категориально-понятийному  аппарату, в котором последний  термин имел геокультурную доминанту  и был эквивалентен английскому Orient, но не East. Аналогичная ситуация складывалась и с использованием определения «Европа», в котором акцентировался не географический, но цивилизационный смысл. Созданная Менделеевым схема систематизировала в представленческом отношении взаимосвязь геокультурных континентальных элементов в виде триады №Европа - Россия – Азия». В основе такого подхода лежали складывавшиеся в отечественных интеллектуальных кругах на протяжении долгого времени представленческие традиции о месте России на континенте в культурном и геостратегическом отношениях.