Холодная война

Г. M. КОРНИЕНКО «ХОЛОДНАЯ ВОЙНА»: ИСТОКИ, ПРИЧИНЫ И ПОСЛЕДСТВИЯ

 
 
 
 
  На протяжении всех десятилетий «холодной войны» между Западом и Востоком шли споры относительно того, как и когда она началась, кто развязал ее и, стало быть, несет ответственность за ее последствия. И ныне, когда «холодная война», казалось бы, ушла в прошлое, споры эти не прекращаются. Объясняется это не просто естественным стремлением людей к поискам истины, а тем, что без правильных ответов на вопросы, как и почему возникла «холодная война», кто и в какой мере повинен в этом, невозможно покончить с ней, расчистить путь для новых отношений.

  Одно дело, если обе стороны, признавая свою долю ответственности за «холодную войну», проходят свою часть пути для ее прекращения. И совсем другое, если одна из сторон считает, что вся вина лежит на другой и она должна сделать все для ее прекращения. При таком подходе вряд ли можно всерьез рассчитывать на то, что «холодная война» окончательно и бесповоротно уйдет в прошлое.

  Конечно, может показаться соблазнительным поступить так, как предлагал американский историк Дж. Геддис: давайте считать, что ни та ни другая сторона не желала «холодной войны», что на деле и США, и СССР заботились о своей безопасности, а «трагедия заключалась в том, что добивались они своей цели в одностороннем порядке вместо того, чтобы действовать сообща». Другими словами, предлагалось закрыть вопрос о происхождении «холодной войны» совместной констатацией, что все мы просто оказались «без вины виноватыми». Предлагавшаяся формула порождала вопросы: почему по окончании второй мировой войны, в которой СССР и США были союзниками, они не смогли действовать сообща в интересах сохранения мира и обеспечения взаимной безопасности? Что помешало им действовать именно таким образом?

КОГДА И С ЧЕГО НАЧАЛАСЬ «ХОЛОДНАЯ ВОЙНА»]

  На Западе широко распространена версия о том, что начало «холодной войне» положили действия Советского Союза в 1945 г.; они были направлены на то, чтобы «социализировать» страны Восточной Европы, использовав нахождение в них советских

войск, а с помощью местных коммунистических партий подорвать демократические режимы и в странах Западной Европы. Действия же Соединенных Штатов и других западных держав, имевшие целью воспрепятствовать такому обороту дела и приведшие к конфронтации с СССР, были, согласно этой версии, ответными и вынужденными.

  Факты, однако, говорят о том, что в действительности первые «выстрелы» в «холодной войне» были сделаны все же американской стороной практически сразу после смерти Франклина Рузвельта, последовавшей 12 апреля 1945 г.

  Поскольку история не признает сослагательного наклонения, нельзя с полной уверенностью утверждать, что, не умри Рузвельт в столь ответственный для послевоенного развития момент и останься он на посту президента США до окончания своего четвертого срока в январе 1949 г., «холодная война» не возникла бы вовсе. Попытаемся выяснить, какими_виделись послевоенные отношения между США и СССР Рузвельту и какой линии он намеревался следовать в этом вопросе. Вскоре после состоявшейся в ноябре 1943 г. в Тегеране встречи руководителей СССР, США и Великобритании Рузвельт в послании Сталину от 4 декабря 1943 г. писал: «Я считаю, что конференция была весьма успешной, и я уверен, что она является историческим событием, подтверждающим нашу способность не только совместно вести войну, но также работать для дела грядущего мира в полнейшем согласии».

  О том, что Рузвельт писал так Сталину не по тактическим соображениям, а был искренен, свидетельствуют сохранившиеся, не предназначавшиеся для чужих глаз личные заметки президента, датированные 8 марта 1944 г.: «Начиная с последней встречи в Тегеране мы работаем в действительно хорошей кооперации с русскими. И я считаю, что русские вполне дружественны; они не пытаются поглотить всю остальную Европу или мир».

  Имеются и другие авторитетные свидетельства о намерении Рузвельта поддерживать дружественные отношения между США и СССР после окончания войны. Так, его ближайший советник Г. Гопкинс вскоре после Ялтинской конференции говорил составителю речей президента Р. Шервуду: «Русские доказали, что они могут быть разумными и дальновидными, и ни у президента, ни у кого-либо из нас не было ни малейшего сомнения в том, что мы сможем жить с ними в мире и сотрудничать так долго, как только можно себе представить». Дипломат Р. Мэрфи, не отличавшийся симпатиями к СССР, вспоминая о наказах, которые незадолго до смерти Рузвельт давал при назначении его политическим советником американской военной администрации в Германии, писал: «Он требовал от меня помнить, что нашей первостепенной послевоенной целью будет советско-американское сотрудничество, без которого сохранить мир во всем мире

было бы невозможно, и что Германия будет подходящей базой для такого сотрудничества».

  Итак, есть все основания утверждать, что Рузвельт считал необходимым и желательным послевоенное сотрудничество США и СССР в интересах обоих государств и всего мира. Закономерен вопрос: не ошибался ли Рузвельт в своих прогнозах, насколько они соответствовали намерениям советской стороны в лице Сталина? Думается, есть достаточно оснований считать, что в те годы, когда делались эти прогнозы (1943, 1944 и начало 1945 г.), и в течение еще определенного времени после этого они соответствовали намерениям и советского руководства. Это подтверждается не только анализом того, что говорил Сталин публично, а также при личных встречах с американскими и английскими руководителями и в переписке с ними.

  Одним из главных свидетельств линии Сталина на послевоенное сотрудничество с Западом может служить роспуск Коминтер-на не в 1941 или 1942 г., когда это можно было бы объяснить тактическими соображениями, «заигрыванием» с западными союзниками ради скорейшего открытия ими второго фронта, а в 1943 г., уже после того, как в ходе войны обозначился перелом в пользу СССР и в целом антигитлеровской коалиции.

  Другим доказательством тогдашней линии Сталина на послевоенное сотрудничество в первую очередь с США и вообще с Западом являлось то, какое значение он, как и Рузвельт, придавал созданию совместными усилиями эффективной международной организации с широкими полномочиями в области пресечения агрессии и поддержания мира. Зачем нужно было Сталину столь упорно и небезуспешно отстаивать свои позиции в отношении целей и принципов деятельности Организации Объединенных Наций, если бы он заранее исходил из неизбежности развала после войны антигитлеровской коалиции, имея намерение идти своей дорогой?

  Тот факт, что до определенного времени, наступившего уже после смены президента в США, Сталин исходил из предпочтительности сохранения по окончании войны отношений сотрудничества с западными державами, подтверждается практическими действиями СССР в восточноевропейских странах по мере их освобождения советскими войсками. Хотя Москвой предпринимались шаги для установления в них демократических режимов (о чем Сталин заранее предупреждал союзников), но, вопреки сформировавшемуся впоследствии стереотипному представлению, никакой торопливости в «социализации^ этих стран первоначально не проявлялось. Так, например, выборы, состоявшиеся в 1945 г. в Болгарии и Венгрии в условиях пребывания советских войск, принесли успех совершенно разным политическим силам.

  Решающее значение, очевидно, имел подход обеих сторон — СССР и Запада — к способам разрешения возникавших между чими разногласий, а именно: готовность строить отношения на

равных, учитывать интересы друг друга, искать взаимопонимание и взаимоприемлемые компромиссы.

  Судя по всему, Рузвельту были присущи реалистичность и понимание ситуации, он верил в возможность хороших отношений с СССР после войны. «Курс Франклина Рузвельта,— писал Ф. Шуман,— состоял в том, чтобы относиться к Советскому Союзу как к равному, сводить до минимума трения и регулировать расхождения путем обсуждения и компромисса». Ключевым, принципиально важным элементом представляется констатация готовности Рузвельта при всех мировоззренческих, социально-экономических и политических различиях между США и СССР строить отношения с ним на равных. Из этой посылки вытекает остальное — не заострять, а, наоборот, сглаживать возникающие трения и устранять расхождения путем поиска приемлемых для обеих сторон решений. Характерна в этом отношении телеграмма Рузвельта Черчиллю от 28 сентября 1944 г., в которой прямо говорилось о «необходимости относиться к СССР как полноправному и равному члену любой организации великих держав, создаваемой с целью предотвращения международной войны».

  Таков был подход Рузвельта к отношениям с Советским Союзом, как он сам сформулировал его, причем не для публики, а, так сказать, в семейном кругу. На этих позициях Рузвельт оставался до последних дней своей жизни. Известно, в частности, что в телеграмме Черчиллю, написанной им буквально за час до кончины, Рузвельт в связи с предстоявшим выступлением британского премьера, касающимся позиции Советского Союза в польском вопросе, недвусмысленно высказался за сохранение «твердых, но дружественных отношений с русскими». «Я бы, писал он,— насколько возможно свел до минимума советскую проблему, потому что отдельные вопросы, связанные с ней, возникают в той или иной форме ежедневно и, по-видимому, большинство из них разрешается».

  Таким образом, Рузвельт считал необходимым и возможным послевоенное сотрудничество с СССР именно на основе равенства и поиска взаимоприемлемых решений, в том числе самого трудного на тот момент польского вопроса.

  Но вот Франклина Рузвельта не стало. И уже через 48 часов после его смерти новый президент США Гарри Трумэн в качестве своей первой внешнеполитической акции обратился, к британскому премьеру с предложением направить Сталину совместное послание по существу с ультимативным требованием согласиться с западными условиями решения польского вопроса. Здесь показательны как характер предлагавшегося демарша, так и само предложение о совместном с Черчиллем послании, ибо известно, что Рузвельт всячески избегал каких-либо совместных американо-английских акций в отношениях с СССР, к чему периодически Черчилль пытался склонить его. И дело было не просто в деликатности по отношению к Сталину. Как

явствует из сделанной тогдашним морским министром США Дж. Форрестолом записи в его дневнике за март 1945 г., Рузвельт высказывал опасения, что «англичане очень хотели бы, чтобы Соединенные Штаты в любое время начали войну против России, и что, по его мнению, следовать британским планам — значит идти к этой цели».

  Черчилль с радостью дал согласие на предложение Трумэна, а в телеграмме Идену, находившемуся в те дни в Вашингтоне, написал: «Добиваясь, как я это делаю, прочной дружбы с русским народом, я вместе с тем уверен, что она может основываться только на признании русскими англо-американской силы. Я с удовольствием отмечаю, что новый президент не позволит Советам запугать себя».

  За этим первым шагом Трумэна, означавшим по существу изменение внешнеполитического курса Вашингтона в отношении СССР, вскоре последовали другие. Громыко в воспоминаниях рассказывает о конфронтационной манере, в которой Трумэн провел беседу с Молотовым, остановившимся в Вашингтоне по пути в Сан-Франциско на конференцию по учреждению ООН. Трумэн не проявил готовности продвинуться вперед в согласовании оставшихся после Ялты некоторых конкретных вопросов, касающихся функций Совета Безопасности и Генеральной Ассамблеи ООН; он дал понять, что не вполне доволен ялтинскими решениями по принципам деятельности ООН. Это затем проявилось и в линии поведения американской делегации в Сан-Франциско.

  Беседа Трумэна с Молотовым проходила 23^а&рел^ 1945- г.— через 10 дней после смерти Рузвельта. На состоявшемся в Белом доме накануне совещании президент, проинформировав членов кабинета о предстоявшей беседе, заявил, что он «намерен осуществить свои планы на конференции в Сан-Франциско и что если русские не пожелают присоединиться к нам, то пусть убираются к черту». Вот так от линии Рузвельта на поддержание отношений с СССР как с равным, на поиски взаимоприемлемых решений произошел поворот на 180 градусов — «соглашайтесь с нами или идите к черту». И это были не просто слова, а иная психологическая установка, иная политика, которая вскоре получила фактически официальное наименование «политики с позиции силы».

  Отход Трумэна от проводившегося Рузвельтом курса в отношениях с СССР проявился еще до того, как ему стало известно о работах в США по созданию атомной бомбы. Находясь в должности вице-президента, он не был посвящен в этот секрет; впервые ему доложили об атомном проекте 25 апреля 1945 г., т. е. уже после упомянутого совещания в Белом доме 22 апреля и после его беседы с Молотовым 23 апреля.

Но если Трумэн, еще ничего не зная об атомной бомбе, повел себя столь вызывающе по отношению к Советскому Союзу,

то нетрудно представить себе, насколько он воодушевился, узнав о перспективе обладания Соединенными Штатами атомным оружием, а тем более когда это стало реальностью. Какими категориями он мыслил в этой связи, можно судить, в частности, по его словам, сказанным им дочери, сопровождавшей его в Потсдам, в канун намеченного на 16 июля 1945 г. первого испытательного взрыва атомной бомбы: «Если она взорвется, а я думаю, что это случится, у меня будет управа на этих (русских.—Г. К.) парней». И с того момента, как он получил 17 июля сообщение о том, что «дитя благополучно родилось» (условная фраза, означавшая успешное испытание первой атомной бомбы), Трумэн бесповоротно встал на путь использования атомного оружия в качестве главного козыря американской дипломатии, что стало основным генератором «холодной войны».

БЫЛ ЛИ ВОЗМОЖЕН ИНОЙ ПУТЫ

  Думается, да. Но Трумэн сознательно отверг его. О том, каким мог бы быть этот другой путь и почему США не пошли по нему, лучше всего свидетельствует судьба «Меморандума Стимсона». Речь идет о секретной докладной записке, которую Г. Стимсон, военный министр США в годы второй мировой войны, представил президенту Трумэну II сентября 1945 г., т. е. примерно через месяц после того, как были сброшены атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки.