Холодная война

  Как видно из меморандума (текст его через несколько лет был опубликован), Стимсон, провидчески опасаясь последствий, которыми была чревата как для США, так и для всего мира гонка ядерных вооружений, убеждал Трумэна в необходимости предпринять действительно серьезную попытку достичь международного соглашения, которое сделало бы невозможным использование атомной энергии в военных целях. Ради этого США, по его мнению, должны были пожертвовать своей временной монополией на атомное оружие.

  При этом Стимсон предлагал исходить из того реального факта, что в результате второй мировой войны СССР и США стали двумя самыми могущественными державами мира и что поэтому прежде всего эти две державы (не в ущерб, а, наоборот, к общей выгоде всех остальных стран) должны договориться между собой об отказе от использования атомной энергии в военных целях. Одновременно Стимсон предостерегал Трумэна против попыток навязать Советскому Союзу через ООН какой-либо план контроля над атомной энергией, ущемляющий интересы СССР.

  Обсуждению меморандума Стимсона и в целом вопроса о том, какую политику следует проводить Соединенным Штатам в области атомной энергии, было посвящено специальное заседание кабинета, состоявшееся 21 сентября 1945 г. По свиде-

тельствам участников этого заседания, большинство членов кабинета во главе с президентом Трумэном высказалось в поддержку позиции «двух Джеймсов» — государственного секретаря Бирнса и морского министра Форрестола, настаивавших на сохранении Соединенными Штатами своей монополии на атомное оружие и на использовании его в качестве орудия своей послевоенной политики. Рекомендации Стимсона были отвергнуты, и сам он вскоре ушел в отставку. Поэтому 21 сентября 1945 г. вполне можно считать днем, когда США окончательно решили идти по пути «атом-ной дипломатии», иными словами — по пути «холодной войны». Оставалось официально провозгласить ее, что и было сделано 5 марта 1946 г., когда Трумэн благословил и освятил своим присутствием известную речь Черчилля в Фултоне.

  Сказанное выше не означает, что вся ответственность за «холодную войну», доведение ее подчас до грани «горячей» лежит на США и в целом на Западе. Если даже не забегать вперед и не говорить о блокаде Берлина в 1948 г., событиях в Чехословакии в том же 1948 г., а потом в 1968 г., событиях в Венгрии в 1956 г. и им подобных, а задаться вопросом, все ли было сделано Советским Союзом в самом начале, чтобы не допустить «холодную войну», то вряд ли можно, не греша против истины, дать положительный ответ. Когда анализируешь тогдашний ход событий и вспоминаешь некоторые детали, возникает такое ощущение, что, хотя Сталин и предпочел бы иное, более благоприятное развитие отношений с США, сам он не приложил достаточных усилий к этому. Более того, в какой-то момент Сталин, похоже, решил, что наметившуюся конфронта-ционную линию Вашингтона можно и следует использовать в интересах «закручивания гаек» внутри страны и для перехода к «социализации» восточноевропейских стран.

  Другими словами, если, образно говоря, «а» в «холодной войне» было сказано американской стороной, то Сталин не заставил долго себя ждать, чтобы сказать «б». А дальше логика конфронтации сделала свое злое дело.

КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ ПОДОПЛЕКА «ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ»

  Распространено мнение, что теоретическим обоснованием «холодной войны» явилась статья Дж. Кеннана, опубликованная за подписью «г-н X.» в журнале «Форин аффеарс» за июль 1947 г. под названием «Источники советского поведения». В действительности это не совсем так. Предлагая, чтобы основным элементом политики США в отношении Советского Союза было «долгосрочное, терпеливое, но твердое и неусыпное сдерживание экспансионистских тенденций России», Кеннан, как он настойчиво подчеркивал, не имел в виду, что советский экспансионизм будет носить обязательно военный характер и что соответственно Запад должен сдерживать его военными средства-

ми. Главным средством сдерживания Советского Союза он считал экономическое восстановление Западной Европы и главной ареной соперничества — политическую. Более того, он прямо предостерегал против опасностей, которыми было чревато развязывание Соединенными Штатами гонки вооружений в качестве основного инструмента сдерживания Советского Союза.

  Однако в Вашингтоне верх одержала опять-таки иная точка зрения, которую наиболее ярко олицетворял П. Нитце, в то время руководитель Совета по планированию политики государственного департамента США. Она нашла наиболее полное выражение и приобрела характер внешнеполитической доктрины в директиве Совета национальной безопасности США 68 (СНБ 68), утвержденной президентом Трумэном в 1950 г. Именно этот документ — своего рода хартия «холодной войны», остававшийся совершенно секретным до 1975 г., во многом обусловил конфронтационный характер американо-советских отношений в послевоенный период.

  Основной концептуальный порок документа СНБ 68 заключался в том, что его авторы — в отличие от Кеннана — поставили знак равенства между декларировавшейся советским руководством уверенностью в победе коммунизма во всем мире и приписываемым Советскому Союзу как государству стремлением любыми средствами, включая военные, «установить свою абсолютную власть над остальным миром». Между тем присущие советскому руководству со времен В. И. Ленина две линии в политике — «коминтерновская» (идеологическая) и «наркомин-деловская» (государственная), хотя временами и были трудно различимыми, на деле никогда не сливались воедино. В любом случае говорить в 1950 г., как это делали авторы документа, о наличии у Советского государства планов установления своего господства над миром или для начала надЕвроазиатским континентом — было несерьезно.

  Вышесказанное не означает отрицания того, что Советскому Союзу было присуще (как, впрочем, и другим великим державам) стремление к расширению сферы своего влияния. И естественно, что Советский Союз воздействовал на внутреннее развитие тех стран, где он имел такую возможность, по своему образу и подобию, точно так же как поступали и Соединенные Штаты.

  Указанный концептуальный порок документа СНБ 68 (приписывание Советскому государству планов установления своего господства над миром) в практическом плане существенно усугублялся допущенным его авторами искажением действительного положения вещей фактического порядка. В подкрепление своего тезиса о наличии у Советского Союза планов установления господства над миром, а для начала над Евроазией, авторы документа утверждали, будто уже в 1950 г. Советский Союз обладал способностью захватить континентальную часть Западной Европы, выйти к нефтеносным районам Ближнего и Среднего

Востока, а также нанести ядерные удары по США и Канаде, не говоря уж о Британских островах. Более того, в документе утверждалось, что даже если бы США первыми нанесли ядерный удар по Советскому Союзу (а такой способностью США реально обладали), то будто бы и после этого «Кремль был бы способен использовать контролируемые им силы дляяустановления господства над большей частью или всей Евроазией».

  Все это не соответствовало действительности. Между тем именно из этой ложной посылки вытекала главная_р.ек.омендация авторов документа .СНБ-68 — насчет необходимости форсированного всеобъемлющего наращивания военной мощи США и их союзников, что во многом предопределило на годы вперед бешеную гонку вооружений в мире.

  У Советского Союза не было своего катехизиса «холодной войны», подобного американскому документу СНБ 68. Но по существу наши концептуальные представления того времени были зеркальным отражением американских. Справедливо отрицая наличие у нас самих стремления к завоеванию мирового господства, мы подозревали наличие подобных устремлений у США — через эту призму нам виделись все их практические действия, в том числе в военной области. Не имея агрессивных намерений в отношении США, мы отказывались усматриваю оборонительные мотивы в наращивании ими вооружений, считая это бесспорным признаком наличия у них агрессивных намерений в отношении СССР. Поскольку и они рассуждали так же, то возникал заколдованный круг, порождавший все новые витки гонки вооружений с вытекавшими отсюда последствиями в плане как экономического бремени, так и дальнейшего роста напряженности и военной опасности.

  Поддержанию состояния «холодной войны» в отношениях между СССР и США во многом способствовал характер военных доктрин, которых придерживались обе стороны.

  Наличие у США становившихся время от времени достоянием гласности планов ведения войны против СССР американские руководители объясняли тем, что такие планы готовились «на всякий случай», и утверждали, что США никогда не помышляли начинать первыми войну против СССР. Но если это так и было, во всяком случае со времени достижения Советским Союзом стратегического паритета с США, то официальная военная доктрина США всегда предусматривала возможность нанесения упреждающего ядерного удара в том случае, если американское руководство придет к выводу (может быть, и ошибочному), что другая сторона намеревается нанести ядерный удар по США. Постоянное ощущение Москвой угрозы ядерного удара в результате неправильного истолкования Вашингтоном ее намерений было одним из источников напряженности между ними.

В отличие от американской советская военная доктрина никогда не предусматривала нанесения подобного превентивного

ядерного удара в случае возникновения подозрения о готовящемся ударе со стороны США. Но на определенном этапе, до достижения стратегического паритета, она допускала нанесение ответно-встречного удара, т. е. пуск ракет по территории США, в том случае, если будут обнаружены летящие в направлении СССР американские ракеты, еще до того, как они поразят его территорию. Это, конечно, тоже таило в себе определенный риск начала войны по ошибке и создавало напряженность.

  В целом, за исключением указанного различия между упреждающим и ответно-встречным ядерным ударом, советская и американская военные доктриныыбыли во многом идентичными. В своей военно-политической части и та и другая были оборонительными —ни та ни другая не предусматривали сознательного начала войны. Однако в своей военно-технической части, определяющей структуру вооруженных сил, их дислокацию и подготовку, они — опять-таки одинаково — исходили из принципа «лучшая оборона — это наступление». Другими словами, вооруженные силы обеих сторон строились, вооружались, обучались, размещались так, чтобы быть в постоянной готовности перейти в мощное контрнаступление сразу же в случае нападения другой стороны. А это означало, что ни одна сторона не могла быть уверена в том, что другая сторона не использует свой мощный наступательный потенциал в агрессивных целях, а не в целях самообороны. Тем самым заколдованный круг на концептуальном уровне воспроизводился на военно-материальном уровне.

  И так продолжалось в течение десятилетий «холодной войны» до тех пор, пока этот заколдованный круг не был разорван во второй половине 80-х гг. в результате пересмотра вначале Советским Союзом в одностороннем порядке, а затем и странами НАТО своих военных доктрин, превращения их из оборонительно-наступательных в чисто оборонительные с соответствующей перестройкой вооруженных сил. Именно это открыло перспективу для свертывания «холодной войны», поскольку ее главным генератором было военное соперничество.

МОГЛО ЛИ ЭТО ПРОИЗОЙТИ РАНЬШЕ!

  Как свидетельствуют факты, первые проблески понимания опасностей, сопряженных с «холодной войной», появились давно, еще когда она только набирала силу. Особенно благоприятный момент для того, чтобы повернуть вспять «холодную войну», казалось, наступил в начале 1953 г., когда в СССР умер Сталин, а в США ушел с политической арены Трумэн — два главных антагониста, стоявшие у колыбели «холодной войны».

  Преемники Сталина по разным причинам, но все были настроены на свертывание «холодной войны». Сменивший Трумэна на посту президента США Эйзенхауэр тоже, похоже, был склонен предпринять серьезную попытку строить свои отношения с Моск-

"08

вой «с чистого листа». Именно этот смысл, как показывают архивные материалы, хотел он вложить в свою известную речь от 16 апреля 1953 г., обращенную к новым советским руководителям. Но в результате того, что к подготовке речи приложили руку Даллес и его единомышленники, в ней мало что осталось от первоначального замысла Эйзенхауэра.

  Конструктивное начало в речи президента было утоплено в стереотипных обвинениях по адресу советского режима. Новые советские руководители фактически ставились перед необходимостью, прежде чем принять протянутую руку мира, признать одностороннюю вину Советского Союза за все произошедшее после второй мировой войны, покаяться в своих грехах или по крайней мере списать эти грехи на Сталина. Конечно, рассчитывать на положительное восприятие новым советским руководством такой постановки вопроса было нереалистично.

  С приходом в Белый дом в январе 1961 г. Джона Кеннеди, как показала «философская» часть его бесед с Хрущевым во время их встречи в Вене, состоявшейся в июне того же года, тоже открывалась определенная возможность для поворота к лучшему в советско-американских отношениях. Но она снова была упущена по обоюдной вине: Хрущев не готов был поступиться ради этого своей линией на поддержку национально-освободительных войн, а Кеннеди — своей жесткой линией по Западному Берлину, сделав даже шаг назад в этом вопросе по сравнению с Эйзенхауэром, признавшим при встрече с Хрущевым в 1959 г. ненормальность существовавшего в этом городе положения.