Терроризм в асимметричном конфликте на локально-региональном и глобальном уровнях (идеологические и организационные аспекты)

Пятая глава посвящена организационным формам вооруженного исламистского движения на глобальном уровне. На фоне общего распространения сетевых структур большинство организационных моделей на практике носят гибридный характер, сочетая сетевые и иерархические признаки, иногда в комбинации с элементами других организационных форм. Даже транснациональное движение, вдохновленное аль-Каидой, несмотря на преобладание сетевых характеристик, не является «чистой» сетью: оно имеет лидеров на уровне микроячеек и на макроуровне и, наряду с горизонтальными неформальными связями, демонстрирует неявные вертикальные связи между разными уровнями сети.

С одной стороны, группировки, обладающие основными сетевыми характеристиками (функционально-идеологические сети), обладают важными преимуществами в асимметричном противостоянии менее гибким и мобильным государственным и межгосударственным структурам. Отсутствие жесткой иерархии и системы командования затрудняет задачу разгрома сетей, главным объединяющим началом которых является общая идеология. С другой стороны, в контексте применения террористических методов, требующих детальной подготовки, планирования и четкой координации действий разных элементов, стандартные сети демонстрируют и серьезные слабости, например, трудности в принятии стратегических решений военно-политического характера и отсутствие гарантий их выполнения основными элементами сети. Почему же тогда – несмотря на отсутствие четкой командной вертикали и неустойчивые, неявные связи между уровнями и элементами сети – действия отдельных автономных ячеек движения «глобального джихада», базирующихся в разных регионах, достаточно четко соответствуют задачам, сформулированным его лидерами и идеологами? Каким образом система организации, которой присущи основные сетевые признаки, нейтрализует и компенсирует неизбежные слабости сети?

Попытки объяснить этот парадокс как проявление «сетевого трайбализма», т.е. свести движение с универсалистскими религиозно-идеологическими целями к архаичной структуре, основанной на кланово-семейных отношениях и выборочно «эксплуатирующей» некоторые возможности современных сетевых форм, неубедительны. Транснациональное движение, идеологически связанное с аль-Каидой, представляет собой более модернизированный феномен: его наиболее активные участники – образованные мусульмане, происходящие из среднего класса. Основная террористическая угроза этого типа исходит не столько из глубин отсталых кланово-племенных обществ, сколько из районов ускоренной и, по разным причинам, особенно болезненной в политическом, экономическом и социокультурном отношении модернизации и наиболее интенсивного контакта с Западом, в том числе мусульманских диаспор в самих западных странах.

Нетипичная для стандартных сетей функциональность транснационального движения, вдохновленного аль-Каидой, проявляется в его способности обеспечить эффективную координацию действий низовых автономных ячеек в соответствии с общими целями и задачами движения. Такая координация на макроуровне осуществляется не посредством централизованного контроля (как в иерархиях) или взаимных консультаций и компромиссов (как в сетях), а иным, уникальным образом: общие стратегические установки движения сформулированы в таком виде, что они являются прямым руководством к действию для всех элементов сети. Идеологический дискурс уже содержит набор прямых стратегических установок и тактические рекомендации по их реализации (т. е. задачи движения сформулированы так, чтобы их можно было воплощать разными средствами в различных контекстах). Это также требует высокой степени интеграции идеологии и стратегии, когда, при множестве лидеров и идеологов и многообразии микроячеек, движение руководствуется единым, консолидированным идеологическим/стратегическим дискурсом. Кроме того, для этого движения характерна более высокая степень внутригрупповой солидарности и обязательств на уровне микроячеек, чем для стандартной обезличенной функционально-идеологической сети. Это достигается за счет специфического механизма формирования микроячеек, которые еще до объявления о своей принадлежности к «глобальному джихаду» объединяют уже сложившуюся группу близких друзей-единомышленников.

В шестой главе изучаются проблемы противодействия идеологическим и организационным основам терроризма. В контексте так называемой войны с терроризмом во главе с США особую остроту приобрела проблема специфики антитерроризма. Хотя заявленной целью этой международной кампании было противодействие терроризму, большинство связанных с ней проблем (включая эскалацию в 2000-е гг. террористической активности в контексте конфликтов в Ираке и Афганистане) имеет мало отношения к специфике собственно антитеррористической деятельности. В целом эта кампания представляет собой набор не обязательно согласованных и нередко противоречащих друг другу односторонних и многосторонних военных операций, включая вооруженные интервенции и интернационализацию конфликтов, контрповстанческие действия, операции по стабилизации и поддержанию мира и некоторые более специализированные контртеррористические мероприятия. В отличие от военных задач, сутью контртеррористической деятельности в ее более узком смысле является не столько военно-силовое принуждение, сдерживание или возмездие постфактум, сколько предотвращение терактов и превентивная дестабилизация и нейтрализация террористических организаций. Если успех военной операции равнозначен победе в результате разгрома противника, то наивысший успех контртеррористической операции – это минимизация и недопущение террористических действий в результате комплексной превентивной работы, основанной на отслеживании активности, идеологии и структуры террористических организаций на систематической основе.

Попытки противостоять наиболее радикальной и влиятельной идеологии современного транснационального терроризма, проповедующей «глобальный джихад», путем противопоставления ей умеренного ислама могут лишь несколько замедлить или затруднить процесс радикализации потенциальных адептов, например, в мусульманских диаспорах на Западе. Хотя усилия по поддержке умеренного ислама и подчеркиванию его роли как религии мира и ненасилия, безусловно, важны сами по себе, не следует переоценивать силу богословских аргументов и умеренного мусульманского духовенства в противодействии транснациональному антисистемному движению, которое выходит далеко за рамки теологии и религии и имеет сильный квазирелигиозный подтекст. Кроме того, эффект мер по поддержке умеренного ислама как противовеса транснациональному вооруженному исламизму в 2000-е гг. фактически сводился на нет противонаправленными мобилизационными импульсами, например, в результате интервенций в Ираке и Афганистане.

Теоретически, более эффективным идеологическим противовесом транснациональному религиозному экстремизму в асимметричном конфликте могла бы служить идеология, сравнимая с ним по степени мобилизации и возможности аккумулировать протестный потенциал, но при этом не имеющая столь явного транснационального резонанса. Такая идеология менее радикальна в том смысле, что ее идеологи и адепты не претендуют на то, чтобы существовать в ином идеологическом измерении, не отрицают саму идею государства как одну из основ мировой системы и не ставят целью продвижение альтернативного утопического социального порядка в глобальном масштабе. В конце XX – начале XXI в. идеологии, обладающие сравнимым с религиозным экстремизмом мобилизационным потенциалом на локально-региональном уровне, носили националистический характер.

Широко распространенное в идеологиях участников локально-региональных конфликтов сочетание, или синтез, радикального исламизма с национализмом в краткосрочной перспективе нередко способствовало усилению идеологической асимметрии и террористической активности таких комбатантов. Однако в долгосрочном плане, при определенных условиях, синтез радикального исламизма с национализмом в идеологии крупных вооруженных игроков, являющихся ключевыми участниками локально-региональных конфликтов, может иметь и обратный эффект. Это относится к тем конфликтам, в которых повстанческие движения, нередко носящие межэтнический характер или ведущиеся, не обязательно скоординированно, силами и при поддержке различных этноконфессиональных общин, противостоят внешним интервентам, оккупационным силам (и их местным союзникам) и другим формам иностранного вооруженного вмешательства. В начале XXI в. во всех таких контекстах государство было ослаблено или нефункционально, а светская общегражданская культура и идентичность, в лучшем случае, слабы, по сравнению с этнической, конфессиональной и иной идентичностью. Как показывает пример «палестинизации» Хамас или «ливанизации» Хизбуллы, в таких «национально-освободительных» контекстах усиление влияния национализма в идеологии движения исламистского или исламистско-националистического толка может стимулировать снижение градуса транснационального религиозного экстремизма, рост политического прагматизма, сокращение террористической активности и даже отказ если не от вооруженного насилия вообще, то от использования именно террористических методов. Те иностранные государства или блоки государств, которые являются вооруженными участниками интернационализированного конфликта и против которых, прежде всего, и направлено движение сопротивления, могут быть заинтересованы в стимулировании перехода повстанцев на более националистические позиции только при определенных условиях, например, на этапе, когда им необходимо радикально сократить свое участие в конфликте в качестве комбатантов (как США и их союзникам в Ираке на рубеже 2000-х – 2010-х гг.). Однако международный интерес к урегулированию таких конфликтов и роль в нем иностранных государств и международных организаций не сводятся к прямому вооруженному вмешательству. В этих условиях прямая или косвенная международная поддержка относительно умеренных националистических сил и программ может не только стимулировать внутреннюю трансформацию группировок исламистско-националистического типа в нужном направлении, но способствовать восстановлению такой государственной власти на постконфликтном этапе, которая обладает реальной функциональностью и хотя бы минимальной легитимностью среди местного населения.

В отличие от движений, участвующих в сопротивлении «внешнему агрессору», идеология исламизированных вооруженных этносепаратистов, как правило, противостоящих относительно функциональным государствам, носит менее инклюзивный характер и сохраняет представление о приоритете интересов «меньшинства». Несмотря на относительную распространенность вооруженных движений исламистско-этносепаратистского типа примеры использования государством опоры на «умеренный» локальный этнонационализм как на определенный идеологический противовес влиянию транснационального религиозного исламизма достаточно редки (среди них – российская политика «чеченизации» конфликта в Чечне в 2000-е гг.). Хотя на этапе «чрезвычайного», кризисного регулирования такой подход может иметь определенный эффект в конкретном локальном контексте, особенно в кратко-среднесрочной перспективе, в долгосрочном плане он не снимает базового противоречия между эксклюзивным локально-территориальным этнонационализмом и государством и обществом в целом и стимулирует не столько нейтрализацию, сколько изменение форм вооруженного экстремизма, например, его дальнейшую регионализацию, фрагментацию и обретение им более сетевого характера.

Стратегия идеологического противодействия терроризму должна сочетаться с усилиями, направленными на то, чтобы ослабить организационно-структурную асимметрию между государством (государствами) и их негосударственными оппонентами. Такие усилия могут включать меры по повышению гибкости и мобильности организационных моделей соответствующих государственных и международных сил и структур. Однако эти усилия должны быть направлены и на трансформацию сетевых структур оппонента в более вертикальные, централизованные модели, связанные более устойчивыми и явными связями. Условием таких внутриорганизационных изменений, как правило, служит серьезная политическая тpансформация основных негосударственных вооруженных игроков, разгром которых военными методами маловероятен, а попытки мирного урегулирования конфликта без их участия или при условии жесткой оппозиции с их стороны обречены на провал. Такая политическая трансформация возможна не в любом локально-региональном контексте и требует сочетания как определенных внешних условий (например, начала процесса национального примирения и демилитаризации, как в Ливане в 1990-е гг.), так и внутриорганизационных изменений. Стимулирование политизации и политической трансформации таких движений облегчает «нормализацию» и стандартизацию их организационных систем за счет выявления более умеренных элементов, формирования политических структур и их постепенного втягивания в политический процесс. В то же время такая трансформация способствует постепенной изоляции, маргинализации и делегитимизации непримиримых экстремистов. В результате более радикальные, отколовшиеся фракции легче, например, «выдавить» за пределы конфликтной зоны, лишив тем самым местной базы поддержки, создать более благоприятные условия для их самораспада или, наконец, разгрома в результате соответствующих специальных операций.

Проведенное исследование позволяет сделать следующие выводы.

1. Терроризм как преднамеренное насилие или угроза насилия со стороны негосударственных игроков против гражданских лиц и некомбатантов ради достижения политических целей путем давления на государство и общество (группу государств, международную организацию) применяется не в любом вооруженном противостоянии, а только в таком, которое имеет асимметричный аспект. В начале XXIв. это, во-первых, терроризм как распространенная тактика в локально-региональных конфликтах, а во-вторых, глобальный супертерроризм. Несмотря на резкий рост международного внимания к супертерроризму после событий 11сентября 2001г., преобладающим типом терроризма в начале XXI в. остается именно терроризм как тактика в локально-региональных конфликтах. При этом любые параллели и связи между террористическими акторами, цели которых ограничены локально-региональным контекстом, и, например, супертеррористической сетью с неограниченными глобальными целями не означают полной интеграции терроризма на уровнях от локального до глобального – речь идет именно о параллельно развивающихся типах терроризма, каждый из которых демонстрирует собственную динамику. Соответственно, на международном уровне речь идет не о противостоянии некоей единой всемирной террористической сети, а о решении гораздо более сложной задачи – о противодействии терроризму разных типов, практикуемому акторами различной политико-идеологической ориентации, преследующих цели разного уровня, и взаимодействию между этими акторами.

2. Для понимания сути асимметрии в абсолютно преобладающем в начале XXIв. типе вооруженного асимметричного противостояния – конфликте между государством (группой государств) и негосударственным игроком – недостаточно учитывать лишь разрыв в силовом потенциале сторон. В рамках такой асимметрии государства обладают несравнимо более мощным совокупным военным, политическим и экономическим потенциалом и формальным международным статусом, оставаясь главными системообразующими элементами мирового порядка. Однако вооруженные негосударственные оппоненты располагают собственными сравнительными преимуществами, связанными, прежде всего, с их экстремистскими идеологиями и организационными формами. Эти сравнительные преимущества наиболее явно выражены в асимметричной конфронтации на транснациональном уровне.

3.В конце XX – начале XXIв., на фоне общего роста террористической активности в мире (выразившегося, например, в более чем пятикратном росте числа терактов и погибших в терактах за десятилетие с 1998 г.), в контексте локально-региональных конфликтов террористические методы наиболее активно применялись группировками радикально-националистической и религиозно-экстремистской ориентаций. На локально-региональном уровне идеологии этих типов не только сопоставимы по степени распространенности среди террористических акторов, но и нередко сочетаются в их идеологических системах.