Психология масс (З.Фрейд)

 Жуткий, навязчивый  характер массы, обнаруживающийся  в ее суггестивных проявлениях,  может быть, следовательно, по  праву отнесен за счет ее  происхождения от первобытной  орды. Вождь массы все еще является первобытным отцом, которого продолжают бояться; масса все еще хочет, чтобы ею управляла неограниченная власть; она страстно жаждет авторитета; она жаждет, по выражению Лебона, подчинения. Первобытный отец является массовым идеалом, который владеет вместо «Я»-идеала человеческим «Я». Гипноз может быть с правом назван массой, состоящей из двух человек, внушение может быть определено как убеждение, основанное не на восприятии и мыслительной работе, а на эротической привязанности. [12]

XI.

 СТУПЕНЬ  ЛИЧНОСТИ

 Если, помня дополняющие друг друга описания психологии масс, данные различными авторами, сделать обзор душевной жизни современных людей, то можно растеряться перед ее сложностью и потерять надежду дать стройное описание ее. Каждый индивид является участником многих масс; он испытывает самые разнообразные привязанности, созданные идентификацией; он создает свой «Я»-идеал по различнейшим прототипам. Итак, каждый индивид участвует во многих массовых душах, в душе своей расы, сословия, религии, государства и т. д. и, кроме того, он до некоторой степени самостоятелен и оригинален. Эти стойкие и длительные массы в своих мало видоизменяющихся проявлениях бросаются в глаза меньше, чем быстро образующиеся непостоянные массы, по которым Лебон набросал блестящую характеристику массовой души, и в этих шумных эфемерных массах, как бы возвышающихся над другими массами, происходит чудо: бесследно (хотя бы только на короткое время) исчезает то, что мы назвали индивидуальностью. Мы поняли это чудо так, что индивид отказывается от своего идеала и заменяет его массовым идеалом, воплощающимся в вожде. Правильнее говоря, это чудо не во всех случаях одинаково велико. Отграничение «Я» от «Я»-идеала у многих индивидов не произведено еще достаточно резко; оба они еще легко совпадают; «Я» часто сохраняет для себя свою прежнюю нарцисическую самовлюбленность. Благодаря этому чрезвычайно облегчается выбор вождя. Часто он должен обладать лишь типичными свойствами этих индивидов в очень резком и чистом виде, он должен производить впечатление большой силы и либидинозной свободы; ему навстречу приходит потребность в сильном начальнике; она наделяет его сверхсилой, на которую он раньше, может быть, не претендовал бы. Другие индивиды, «Я»-идеал которых воплотился бы в его личности лишь при условии корректуры, увлекаются затем суггестивно, т. е. путем идентификации.

 Мы замечаем, что предложенное нами объяснение  либидинозной структуры массы сводится к отграничению «Я» от «Я»-идеала и к возможному, вследствие этого, двойному виду привязанности: идентификация и замена «Я»-идеала объектом. Предположение такой ступени в «Я», как первый шаг анализа человеческого «Я», должно постепенно найти свое подтверждение в самых различных областях психологии. В своей статье «Zur Einfьhrung des Narzissmus» я собрал прежде всего весь патологический материал для обоснования выделения этой черты. Следует ожидать, что значение нарцисизма окажется гораздо большим при углублении в психологию психозов. Вспомним о том, что «Я» играет роль объекта в отношении к развивающемуся из него «Я»-идеалу, что, может быть, все взаимодействия, изученные нами в учении о неврозах между внешним объектом и совокупным «Я», повторяются на этой новой арене внутри «Я».

 Я хочу  проследить здесь лишь одно  из всех возможных с этой  точки зрения следствий и продолжить, таким образом, обсуждение проблемы, которую я оставил неразрешенной  в другом месте. Каждая из  душевных дифференцировок, с которыми  мы познакомились, представляет  новую трудность для душевной  функции, повышает ее лабильность  и может явиться исходным пунктом  отказа от функции заболевания.  Так, мы, родившись, сделали шаг от абсолютно самодовольного нарцисизма к восприятию изменчивого внешнего мира и к началу нахождения объекта; в связи с этим находится тот факт, что мы не можем находиться в этом состоянии в течение долгого времени, что мы периодически покидаем его и возвращаемся во сне к прежнему состоянию отсутствия раздражений и избежания объектов. Конечно, мы следуем при этом указанию внешнего мира, который временно лишает нас большей части действующих на нас раздражений путем периодической смены дня и ночи. Другой более важный для патологии пример не подлежит такому ограничению. В течение нашего развития мы разделили весь наш душевный мир на связное «Я» и настоящее вне «Я» бессознательное вытесненное, и мы знаем, что стабильность этих новообразований подвержена постоянным потрясениям. В сновидении и в неврозе этот выключенный из нашего сознания материал стучится в охраняемые сопротивлением ворота, а в здоровом бодрствующем состоянии мы пользуемся особыми приемами для того, чтобы временно включить в наше «Я» вытесненный материал, обходя сопротивление и извлекая из этого удовольствие. Остроумие и юмор, а отчасти и комическое вообще, должны рассматриваться с этой точки зрения. Каждому знатоку психологии неврозов известны такие примеры, имеющие меньший масштаб, но я спешу вернуться к нашей цели.

 Можно  представить себе, что и отграничение  «Я»-идеала от «Я» не может существовать долго и должно подвергаться по временам обратному развитию. При всех запретах и ограничениях, накладываемых на «Я», происходит, как правило, периодический прорыв запретного, как показывает институт праздников, являвшихся первоначально не чем иным как запрещенными законом эксцессами, и этому освобождению от запрета они обязаны и своим веселым характером [13] . Сатурналии римлян и наш теперешний карнавал совпадают в этой существенной отличительной черте с празднествами первобытных людей, которые обычно сочетали с развратом различные нарушения священнейших запретов. А «Я»-идеал охватывает сумму всех ограничений, которым подчиняется «Я», и потому упразднение идеала должно было бы быть величайшим праздником для «Я», которое опять могло бы быть довольно собой. Когда в «Я» что-нибудь совпадает с «Я»-идеалом, то всегда возникает ощущение триумфа. Чувство вины (и чувство малоценности) тоже могут быть поняты как разногласие между «Я» и «Я»-идеалом.

 Как известно, есть люди, настроение которых  периодически колеблется от чрезмерной  подавленности через некоторое  среднее состояние до повышенного  самочувствия, и действительно, эти  колебания наступают в различной  по величине амплитуде, от едва  заметной до самой крайней;  они врываются крайне мучительно  или разрушающе в жизнь больного  в виде меланхолии или мании.  В типических случаях этого  циклического расстройства внешние  поводы как будто не играют  решающей роли: из внутренних  мотивов у этих больных находят  то же, что у всех людей. Поэтому  вошло в обыкновение трактовать  эти случаи как непсихогенные. О других тождественных случаях циклического расстройства, которые легко могут быть сведены к душевным травмам, речь будет впереди.

 Обоснование  этих произвольных колебаний  настроения нам, следовательно,  неизвестно. У нас нет знания  механизма смены меланхолии манией. Для этих больных могло бы  иметь значение наше предположение  о том, что их «Я»-идеал растворился в «Я», в то время как до того он был очень требователен к «Я».

 Мы решительно  избегаем неясностей: на основе  нашего анализа «Я» несомненно, что у маниакального больного  «Я» сливается с «Я»-идеалом, и человек радуется отсутствию задержек, опасений и самоупреков, находясь в настроении триумфа и самодовольства, ненарушаемом никакой самокритикой. Менее очевидно, но все же весьма вероятно, что страдание меланхолика является выражением резкого разногласия между обеими инстанциями «Я». В этом разногласии чрезмерно чувствительный идеал выражает свое беспощадное осуждение «Я» в бреде унижения и самоунижения. Нерешенным остается только вопрос, нужно ли искать причину этой перемены соотношения между «Я»-идеалом в выше постулированных периодических протестах против нового института или виною этому другие соотношения.

 Переход  в маниакальное состояние не  является обязательной чертой  в клиническом течении меланхолической  депрессии. Есть простые однократные,  а также периодически повторяющиеся  формы меланхолии, которые никогда  не переходят в маниакальное  состояние. С другой стороны,  существуют меланхолии, при которых  повод явно играет этиологическую  роль. Это – случаи меланхолии, возникающие после потери любимого  объекта, будь то смерть объекта  или стечение обстоятельств, при  которых происходит обратный  отток либидо от объекта. Такая  психогенная меланхолия также  может перейти в манию, и  этот цикл может повторяться  многократно, так же как и  при якобы произвольной меланхолии. Итак, соотношения очень неясны, тем более что до сих пор  психоаналитическому исследованию  были подвергнуты лишь немногие  формы и случаи меланхолии37. Мы  понимаем до сих пор только  те случаи, в которых объект  покидался в силу того, что  он оказывался недостойным любви,  затем «Я» опять воздвигало  его путем идентификации, а  «Я»-идеал строго осуждал его. Упреки и агрессивность в отношении к объекту проявляются как меланхолические самоупреки [14] .

 Переход  в манию может непосредственно  следовать и за такой меланхолией,  так что этот переход является  признаком, независимым от других  характерных черт клинической  картины.

 Я не  вижу препятствий к тому, чтобы  принять во внимание момент  периодического протеста «Я»  против «Я»-идеала для обоих видов меланхолии, как для психогенной, так и для произвольной. При произвольной меланхолии можно предположить, что «Я»-идеал относится особенно строго к свободному выявлению «Я», следствием чего является потом автоматически его временное упразднение. При психогенной меланхолии «Я» побуждается к протесту вследствие того, что его идеал плохо относится к нему, а это плохое отношение является результатом идентификации «Я» с отвергнутым объектом.

XII.

 ДОПОЛНЕНИЕ

 В процессе исследования, которому мы подводим теперь итоги, нам открылись различные побочные пути, которые мы раньше оставили в стороне, но которые имеют близкое к нам отношение. Кое-что из этого оставшегося позади мы хотим наверстать.

 А. Отличие между «Я»-идентификацией и заменой «Я»-идеала объектом находит себе интересное объяснение в двух больших искусственных массах, изученных нами вначале: в войске и в христианской церкви.

 Очевидно, солдат считает идеалом своего  начальника, собственно главнокомандующего, в то время как он идентифицируется  с равными себе солдатами и  выводит из этой общности «Я»  обязательства товарищеских отношений  для того, чтобы оказывать взаимную  помощь и делиться всем добром. Но он смешон, когда он хочет  идентифицироваться с главнокомандующим.  Егерь в лагере Валленштейна  иронизирует по этому поводу  над вахмистром: «Плюнет он, что  ли, иль высморкнет нос, – вы за ним тоже».

 Иначе  обстоит дело в католической  церкви. Каждый христианин любит  Христа как свой идеал; вследствие  идентификации он чувствует себя  связанным с другими христианами.  Кроме того, он должен идентифицироваться  с Христом и любить других  христиан так, как их любил  Христос. Следовательно, церковь  требует в обоих случаях дополнения  либидинозной позиции, которая создается благодаря массе: идентификация должна присоединяться к тем случаям, где произошел выбор объекта, а объектная любовь должна присоединяться к тем случаям, где существует идентификация. Это, безусловно, выходит за пределы конституции массы; можно быть хорошим христианином и в то же время быть далеким от идеи поставить себя на место Христа, любить подобно ему всех людей. Простой смертный не решается приписать себе величие духа и силу любви Спасителя. Но это дальнейшее развитие распределения либидо в массе является, вероятно, моментом, благодаря которому христианство претендует на высшую нравственность.

 Б. Мы сказали, что в духовном развитии человечества можно было бы указать момент, когда для индивидов произошел прогресс от массовой психологии к индивидуальной [15] .

 Для этого  мы должны вкратце вернуться  к мифу об отце первобытной  орды. Он впоследствии был превознесен  до творца мира, и по праву,  так как он сотворил всех  своих сыновей, составивших первую  массу. Он был идеалом для  каждого из них в отдельности,  его боялись и в то же  время почитали; из этого впоследствии  родилось понятие табу. Эта толпа  собралась однажды вместе, убила  отца и растерзала его. Никто  из участников победившей массы  не мог занять его место,  а если кто-нибудь из них  сделал бы это, то борьба  возобновилась бы до тех пор,  пока они поняли бы, что все  они должны отказаться от отцовского  наследства. Тогда они образовали  тотемистическую братскую общину, связанную одними и теми же  правами и тотемистическими запретами,  которые хранили память о злодеянии  и должны были искупить его.  Но недовольство создавшимся  положением осталось и стало  источником новых перемен. Люди, связанные в братскую массу,  постепенно приблизились к воссозданию  старого положения на новый  лад, мужчина опять стал главой  семьи и перестал признавать  господство женщины, установившееся  в тот период времени, когда  не было отца. В виде компенсации  он признал тогда материнские  божества, жрецы которых были  кастрированы для того, чтобы  оградить мать; пример этот был  дан первобытной орде отцом;  однако новая семья была только  тенью старой, отцов было много и каждый был ограничен правами другого.

 Тогда  страстная тоска о недостающем  отце могла побудить индивида  освободиться от массы и занять  место отца. Тот, кто сделал  это, был первым эпическим поэтом; он достиг этого в своей  фантазии. Этот поэт извратил  действительность в духе своего  страстного желания. Он создал  героический миф. Героем был  тот, кто сам один убил отца, фигурирующего еще в мифе в  качестве тотемистического чудовища. Как отец был первым идеалом  мальчика, так поэт создал теперь  в герое, заменяющем отца, первый  «Я»-идеал. Примером привязанности к герою послужил, вероятно, младший сын, любимец матери, которого она защищала от ревнивых проявлений отца и который во времена первобытной орды был последователем отца. В ложном опоэтизировании первобытного времени женщина, бывшая призом и соблазном для убийства, стала причиной и подстрекательницей преступления.

 Герой  совершает сам, один то деяние, на которое способна, конечно,  лишь вся орда в целом. Тем  не менее эта сказка сохранила, по замечанию Rank'а, явные следы скрываемого положения вещей. Так, часто описывается, как герой, которому предстоит разрешение трудной задачи (в большинстве случаев это младший сын, нередко он притворяется в присутствии суррогата отца глупым, т. е. не представляется для него опасным), разрешает все же эту задачу лишь с помощью кучки маленьких животных (муравьи, пчелы). Это – братья, составлявшие первобытную орду, подобно тому, как и в символике сновидений насекомые, паразиты обозначают братьев и сестер (презрительно: как маленькие дети). Кроме того, в каждой из задач в мифе и сказке легко распознать замену героического поступка. Итак, миф является шагом, с помощью которого индивид выступает из массовой психологии. Первый миф был, безусловно, психологическим, героическим мифом; миф о вселенной должен был появиться гораздо позднее. Поэт, сделавший этот шаг и освободившийся, таким образом, от массы в своей фантазии, умеет, согласно другому замечанию Rank'а, найти обратный путь к ней. Он идет к этой массе и рассказывает ей о подвигах своего героя, созданных им. Этот герой является в основе ни кем иным, как им самим.