Эмиль Дюркгейм (1858—1917): труды в социологии

— оценке людьми существующего  порядка в обществе как справедливого  и вырабатываемом на этой базе общественном мнении; 
 

— религиозных стереотипах сознания и поведения; 
 

— семейных связях; 
 

— социальных традициях и привычках, системе авторитетов. 
 

Последним Дюркгейм придавал особое значение, считая, что  авторитет коллектива в значительной мере зависит от авторитета традиций. Живым выражением традиций он считал стариков.4 Уважение к старикам —  показатель уважения к традициям, а  соответственно и индикатор прочности  общественных устоев. Отсутствие такого уважения — признак аномии. 
 

В период стабильности закон является для человека не в  виде грубого давления материальной среды, а в образе высшего, и признаваемого  им за высшее, коллективного сознания.' Все эти интегрирующие факторы  формируют внутреннюю целостность  общества, его единство, сглаживают противоречия между его членами. "В силу этого принципа общество представляет не простую сумму индивидов, но систему, образовавшуюся от ассоциации их и представляющую реальность в собственном смысле, наделенную особыми свойствами".2 
 

Степень сплоченности общества определяется этими факторами, а уровень солидарности в свою очередь определяет характер многих социальных процессов, в том числе  и преступности. 
 

Дюркгейм выделяет два вида солидарности. Низший тип — механическая солидарность, высший — органическая. Первый основывается на подавлении человеческой природы, второй — на гармонии индивидуального и общественного сознания. Первый предполагает практическое устранение личности (человек сливается с обществом и теряет индивидуальность), второй возможен только, если всякий имеет собственную сферу действия, т. е. личность. 
 

Именно в отсутствии солидарности (дезорганизации) Дюркгейм усматривает источник абсолютного  большинства негативных общественных проявлений. В этой связи особое внимание он уделяет анализу социальной дезорганизации (или аномии) как  фактору, генерирующему различные  негативные социальные явления, в том  числе и преступность. "В момент общественной дезорганизации, будет  ли она происходить в силу болезненного кризиса или, наоборот, в период бескомпромиссных, но слишком внезапных социальных преобразований, — общество оказывается  временно неспособным проявлять  нужное воздействие на человека... Прежняя  иерархия нарушена, а новая не может  сразу установиться. Для того, чтобы люди и вещи заняли в общественном сознании подобающее им место, нужен большой промежуток времени. Пока социальные силы, предоставленные сами себе, не придут в состояние равновесия, относительная ценность их не поддается учету и, следовательно, на некоторое время всякая регламентация оказывается несостоятельной. Никто не знает точно, что возможно и что не возможно, что справедливо и что не справедливо; нель 
 

зя указать границы между законными и чрезмерными требованиями и надеждами, а потому все считают себя вправе претендовать на все... Те принципы, на основании которых члены общества распределяются между различными функциями, оказываются поколебленными... Общественное мнение не в силах своим авторитетом сдержать индивидуальных аппетитов; эти последние не знают более такой границы, перед которой они вынуждены были бы остановиться... 
 

Общее состояние  дезорганизации, или аномии, усугубляется тем фактом, что страсти менее  всего согласны подчиниться дисциплине именно в тот момент, когда это  всего нужнее".' 
 

Вот еще один из немаловажных штрихов аномии: 
 

"Наши верования  были нарушены; традиции потеряли  свою власть; индивидуальное суждение  эмансипировалось от коллектива".2 
 

При этом, по мысли автора, кризис не является чем-то исключительным или чрезвычайным: "В промышленном мире кризис и состояние аномии суть явления не только постоянные, но, можно даже сказать, нормальные".3 
 

Наряду с экономическими факторами аномии Дюркгейм выделяет и физиологические. Здесь он выступает  вполне в русле ломброзианства, которое  нередко подвергал критике: "В  современных нациях существует все  увеличивающаяся масса вырождающихся, этих вечных кандидатов на самоубийство или преступление, этих творцов беспорядка и дезорганизации".4 
 

Дюркгейм разрабатывает  общие направления выхода из кризисного состояния аномии: "Лекарство  против зла состоит не в том, чтобы  стараться воскресить, во что бы то ни стало, традиции и обычаи, которые, не отвечая более настоящим условиям социального положения, могли бы жить только искусственной и кажущейся жизнью. Что нужно — так это прекратить аномию, найти средство заставить гармонически сотрудничать органы, которые еще сталкиваются в несогласных движениях, ввести в их отношения более справедливости, все более и более ослабляя внешние неравенства, эти источники зла".5 При этом ученый выдвигает 
 

весьма важный принцип  постепенности, который отвергает  возможность скоротечных перемен  в развитии всех социальных процессов, в том числе и преступности, поскольку лежащая в их основе нравственность меняется медленно: "Наше тягостное положение не интеллектуального  порядка, как, по-видимому, это иногда думают; оно зависит от более глубоких причин. Мы страдаем не потому, что не знаем более, на каком теоретическом  понятии основывать применявшуюся  нами до сих пор нравственность, но потому, что в некоторых своих  чувствах эта нравственность безвозвратно потеряна и что та, которая нам  нужна, еще на пути к образованию. Наше беспокойство происходит не оттого, что критика ученых разрушила  традиционное разъяснение обязанностей, — и, следовательно, не какая-нибудь новая философская система сможет когда-нибудь рассеять его, — но оттого, что некоторые из этих обязанностей не основаны более на действительном положении вещей; из этого вытекает ослабление связи, которое прекращается только с установлением новой  прочной дисциплины. Создать себе нравственность. Такое дело не может  создаться экспромтом в тиши кабинета; оно должно появиться мало-помалу, самопроизвольно под давлением  внутренних причин, делающих его необходимым. Рефлексия же может и должна послужить  тому, чтобы наметить цель, которой  нужно достигнуть".' Очень тесно связан с принципом постепенности феномен системности социальных процессов и мер их регулирования: "Нравственность для нас — система реализованных фактов, связанная со всей системой мира. А факт не изменяется по мановению, даже когда это желательно. Кроме того, так как он находится в солидарности с другими фактами, то он не может быть изменен без того, чтобы эти последние не были затронуты".2 
 

Одной из главных  причин преступности Дюркгейм считал патологию потребительства: "Безграничные желания ненасытны по своему существу, а ненасытность небезосновательно считается признаком болезненного состояния".3 Общество может и должно с помощью различных механизмов ограничить желания его членов. Если этого сделать не удается, обществу грозит хаос, дезорганизации. аномия. Дюркгейм отрицательно относился к утопическо; 
 

идее всеобщего  равенства. Все попытки его установления он относил к насильственно устанавливаемой  механической солидарности — низшему  уровню общественной организации (но даже и на этом уровне равенство не является полным). 
 

Ученый пытался  разработать концепцию справедливого  неравенства, которое станет основой  органической солидарности. Он достаточно объективно оценивал трудности создания такой общественной системы: "Мы слишком хорошо чувствуем, какое  это трудное дело создавать общество, где всякий индивид будет занимать заслуживаемое им место и будет  вознаграждаем по заслуге, где всякий, следовательно, самопроизвольно будет  сотрудничать для блага всех и  каждого".' Подобно Мору и Кампанелле Дюркгейм мечтал об осуществлении идеала человеческого братства, который принесет прогрессивное и справедливое разделение труда.2 "Наш идеал, — писал он, — ввести как можно более справедливости в наши общественные отношения, чтобы обеспечить свободное развитие всех социальных полезных сил".3 По мысли философа, все должно быть справедливо распределено и это распределение должно быть известно всем. Такое справедливое распределение исключит столкновения между группами и водворит общественную гармонию и социальный мир.4 Главным компонентом такой справедливости Дюркгейм видел равенство стартовых условий: когда все равны на старте, то результат зависит от индивидуальных способностей и усилий каждого. Создается гармония между способностями каждого индивида и его положением5 (здесь Дюркгейм почти вплотную приблизился к марксистскому принципу: "Каждый По способностям, каждому по труду"). Лишь при соблюдении этих условий неравенство не будет озлоблять людей и станет восприниматься как справедливое. И это представление о справедливости того уровня возможности удовлетворения потребностей, которого достиг человек, будет ограничивать его притязания и накинет узду на неограниченные по своей природе аппетиты потребительства. Дюркгейм мечтал об 
 

обществе, "где всякий индивид будет занимать заслуживаемое им место и будет вознаграждаем по заслуге, где всякий, следовательно, самопроизвольно будет сотрудничать для блага всех и каждого".1 Особую роль он отводит профессиональным корпорациям, которые могут успешно выполнять функции охраны социальной гармонии, умере-ния страстей, улаживания классовых конфликтов и справедливого распределения. 
 

Идеи наказания  Э. Дюркгейма 
 

Достаточно непросто Дюркгейм относился к карательным  мерам. Анализ предлагаемых им мер воздействия  на преступность показывает, что наиболее эффективным он считал организацию  мягкого системного воздействия, достаточно продолжительного по времени. Ни в одной  из своих работ он прямо не апеллирует к каре как панацее от социальной дисгармонии. Хотя из некоторых его  положений логически вытекает необходимость  принятия жестких мер в период аномии, когда социальные механизмы  мягкого регулирования приходят в смятение. При этом он пытался  создать собственную теорию наказания, которая была оригинальной по форме, но по существу была возвратом к  бентамовскому пропорциональному отмериванию. Да и сам Дюркгейм, критикуя разработанную итальянскими учеными теорию социальной защиты, где наказание не всегда пропорционально преступлению, отмечал: "Нет общества, в котором не считалось бы за правило, что наказание должно быть пропорционально преступлению".2 
 

Сделав "революционные" открытия о нормальности преступности, он пытался вывести из них новые  подходы к наказанию: "В то же время теория наказания обновляется, или, скорее, должна обновиться. Действительно, если преступление есть болезнь, то наказание  является лекарством и не может рассматриваться  иначе; поэтому все вопросы, возбуждаемые им, сводятся к тому, чтобы узнать, чем оно должно быть для выполнения своей роли лекарства. Если же в преступлении нет ничего болезненного, то наказание  не должно иметь целью исцелить от него и его истинная функция должна быть отыскиваема в другом месте."3 Эту истинную функцию наказания ученый видит в следующем: 
 

"Оно играет  полезную роль. Только роль эта  не в том, в чем ее обычно  видят. Она не служит — или  служит второстепенным образом  — для исправления виновного  или для устрашения его возможных  подражателей; с обеих этих точек  зрения польза его по справедливости  сомнительна и во всяком случае посредственна. Его истинная функция — сохранить в целостности общественную связь, удерживая всю ее жизненность в социальном сознании".1 Преступление отрицает общественные нормы, наносит ущерб социальной солидарности, и общество для восстановления этой солидарности прибегает к репрессии. В этой ситуации, по мысли философа, "единственное средство утвердить себя — это выразить единодушное отвращение, вызываемое преступлением, при помощи подлинного действия, которое может состоять только в страдании, причиняемом виновному. Таким образом, это страдание, будучи необходимым продуктом порождающих его причин, не есть бесцельная жестокость. Это знак, свидетельствующий, что коллективные чувства все еще коллективны, что единение умов в одной и той же вере все еще в целостности."2 "Главное назначение наказания — это действовать на честных людей; так как оно служит для залечения ран, нанесенных коллективным чувствам... Без сомнения, предупреждая в умах, уже потрясенных, дальнейшее ослабление коллективного духа, оно может помешать умножению преступлений".3 
 

В то же время репрессии  Дюркгейм относит к атрибутам  общества, основанного на механической солидарности, полагая, что при достижении органической солидарности надобность в них отпадет и они будут заменены нерепрессивными реституциями.4 
 

Социологические и  криминологические идеи Дюркгейма  и в настоящее время весьма популярны в мире, они оказывают  значительное воздействие на криминологическую  науку и практику. Его школа  занимает ведущее место во французской  социологии. 
 

Концепция социальной дезорганизации легла в основу многих фундаментальных криминологических  теорий XX в.