Русская культурология XX века

А когда  этот кризис разрешился — кровью, избиением  посторонних и опять на позор  страны, — демократия потекла не снизу, а сверху, от центрального парламента, и по худшему руслу — через  “партийные списки”, там партия решит, кто именно будет радетель вашего избирательного округа; и это — при роскошных привилегиях парламентских депутатов и опять-таки нищете страны. Наше закоренелое несчастное русское свойство: снизу мы всё никак не научимся организовываться — а склонны ждать указаний от монарха, или вождя, или духовного или политического авторитета, — а их, вот, нет как нет, — мелюзговая суетня наверху.

Третьим следствием падения коммунизма должен был стать возврат к вожделенному (утерянному со старой России) рынку (по нашему коммунистическому обычаю так  и звали — к будущему светлому рынку!). Но ещё Горбачёв потерял, протоптался 7 лет, в какие можно было этот переход начать с разумной постепенностью — оживлением экономического организма  с самого низу, с мельчайшего бытового предпринимательства, чтобы народ  сперва подкормился и обчинился, и лишь потом забирать выше и выше. Нет, с января 1992 поспешно обрушили на страну кабинетный (Международного Валютного Фонда и гайдаровский) проект (“решали на ходу”, “некогда было выбирать лучший вариант” — вспоминал потом Президент), — проект не “сбережения народа”, а жестокого “шока” по нему; проект — невежественный, даже для простого дилетантского глаза: объявить “свободные цены” без наличия в стране конкурентной среды производителей, то есть свободу монопольных производителей как угодно высоко и сколь угодно долго повышать цены. (Автор реформы сперва выражал необдуманную надежду, что цены стабилизируются “вот, через два месяца”, “вот, через полгода” — но не было причин, зачем бы им останавливаться. И никто не нашёл мужества объявить о своём близоруком промахе.) Вот когда нам до конца отрыгнулись все последствия коммунизма. Производство ничем не стимулировалось, резко падало, цены резко росли, народ повергался в глубочайшую нищету — и за два протекших года это пока и есть главное действие реформы.

Нет, и  ещё не главное. Самое-то страшное следствие  этой безумной “реформы” — даже не экономическое, а психологическое. Беззащитный ужас, потерянность, которые охватили нашу народную массу от гайдаровской реформы и зримого торжества резвых акул беспроизводственной коммерции (в безумии самодовольства они не стесняются выставлять своё ликование и по телевизору), можно сравнить только с тем, по Глебу Успенскому, “ударом рубля”, которого не выдержал пореформенный мужик — и с тех-то пор поползла Россия в Катастрофу.

Самоё отчётливое отображение и оценка нынешних реформ — в нашей демографии. Вот данные, уже известные теперь и мировой статистике. В 1993 смерти в России превзошли рождаемость  на 800 тыс. В 1993 на 1000 чел. пришлось 14,6 смертей  — на 20% выше, чем в 1992 (“реформа”!), рождений 9,2 — на 15% ниже, чем в 1992. Именно за последние два года (“реформа”!) резко возросло число самоубийств — до трети от всех неестественных смертей. Отчаявшиеся люди не видят: зачем жить? и зачем рожать? Если в 1875 в России приходилось в среднем на одну женщину 7 детей, перед второй мировой войной в СССР — 3, ещё 5 лет назад — 2,17 ребёнка, то сегодня — чуть больше 1,4. Мы вымираем. Вероятная долгота жизни взрослого мужчины опустилась до 60 лет, т. е. как в Бангладеш, Индонезии и частично в Африке53. От демографов слышим: “трудно в это поверить, даже видя реальные цифры”; “такое явление впервые наблюдается в индустриальной стране вне войны и эпидемий”, “такое драматическое снижение длительности жизни никогда не происходило в послевоенном мире. Это воистину потрясает”; “Россия стоит перед лицом небывалого демографического кризиса”54.

Нынешний  “удар доллара” — это ещё  одна, ещё одна (и последняя ли?) расплата за наше остервенение и крах Семнадцатого года. Мы сейчас создаём жестокое, зверское, преступное общество — много хуже тех образцов, которые пытаемся копировать с Запада. Да можно ли вообще копировать уклад жизни? — он должен органически слиться с традициями страны; вот Япония — не копировала, вошла в мировую цивилизацию, не потеряв своеобразия. Как определял Густав Ле-Бон: национальную душу составляет сочетание традиций, мыслей, чувств и предрассудков; этого всего — не отбросить, и не надо. Мы третий год ни о чём другом не слышим, как об экономике. Но кризис в нашей стране сейчас — намного глубже, чем только экономический, — это кризис сознания и нравственности, настолько глубокий, что не посчитать, сколько десятилетий — или век — нам нужны, чтобы подняться.

Однако  сузимся на нашей теме — на “русском вопросе” (потому беру в кавычки, что  их часто так употребляют).

Русском — или российском?

В нашем  многонациональном государстве  оба термина имеют свой смысл  и должны соблюдаться. Александр III говорил: “Россия должна принадлежать русским”. Но с тех пор историческая эпоха стала взрослее на столетие — и неправомерно бы уже сказать  так (или, копируя бы украинских шовинистов, — “Россия для русских”). Вопреки предсказаниям многих мудрецов гуманизма и интернационализма — XX век прошёл при резком усилении национальных чувств повсюду в мире, и этот процесс ещё усиляется, нации — сопротивляются попыткам всемирной нивелировки их культур. И национальное сознание надо уважать всегда и везде, без исключений. (Я и писал в “Обустройстве”: в России “утвердить плодотворную содружность наций, и цельность каждой в ней культуры, и сохранность каждого в ней языка”.) — И “российский” и “русский” — имеет каждое свой объём понимания. (Лишь слово “россиянин”, может быть и неизбежное в официальном употреблении, звучит худосочно. Не назовёт себя так ни мордвин, ни чуваш, а скажут: “я — мордвин”, “я — чуваш”.)

Справедливо напоминают, что на просторах российской равнины, веками открытой всем передвижениям, множество племён перемешивалось с  русским этносом. Но когда мы говорим  “национальность”, мы и не имеем  в виду кровь, а всегда — дух, сознание, направление предпочтений у человека. Смешанность крови — ничего не определяет. Уже века существует русский  дух и русская культура, и все, кто к этому наследству привержены душой, сознанием, сердечной болью, — вот они и суть русские.

Ныне  патриотизм во всякой бывшей окраинной  республике считается “прогрессивным”, а ожесточённый воинственный национализм  там — никто не посмеет назвать  ни “шовинизмом”, ни, упаси Бог, “фашизмом”. Однако к русскому патриотизму —  ещё от революционных демократов начала XX века, прилипло и сохраняется  определение “реакционный”. А ныне всякое проявление русского национального  сознания — резко осуждается и  даже поспешно примежуется к “фашизму” (которого в России и не бывало никогда и который вообще невозможен без расовой основы, однорасового государства.)

Мне приходилось  давать определение патриотизма  в статье “Раскаяние и самоограничение” (1973). Спустя и два десятилетия  я не берусь его поправить: “Патриотизм  — это цельное и настойчивое  чувство любви к своей родине и к своей нации со служением  ей не угодливым, не поддержкою несправедливых её притязаний, а откровенным в  оценке пороков и грехов”. На такой  патриотизм — имеет право любая  нация, и русские — никак не меньше других. Иное дело, что после пережитых русскими кровопусканий, потерь от “противоотбора”, подавления и обморочения сознания — сегодня патриотизм в России раздроблен в разрозненных единицах, не существует как единое, осознавшее себя движение, а многие из тех, кто зовут себя “патриотами” — прислонились за подкреплением к коммунизму и измазались в нём. (А то ещё и — поднимают, слабыми ручёнками, снова призрак панславизма, уже столько раз губившего Россию, и уж вовсе непосильный нам ныне.)

С. Н. Булгаков однажды написал так: “Те, сердце которых истекало кровью от боли за Родину, были в то же время её нелицемерными  обличителями. Но только страждущая любовь даёт право на это национальное самозаушение; там же, где её нет... поношение родины, издевательство над матерью... вызывает чувство отвращения...”55

В таком  сознании и в таком праве я  и пишу сейчас здесь.

Краткий и частный обзор русской истории  четырёх последних веков, сделанный  выше в этой статье, мог бы показаться чудовищно пессимистическим, а “петербургский период” несправедливо развенчанным, если бы не нынешнее глухое падение  и падшее состояние русского народа. (Под обаянием этого блеска “петербургского  периода”, — да уж по сравнению с  периодом большевицким, три года назад  жители города на Неве с большим  энтузиазмом восстановили — совсем не в лад и к XX веку, и к нашей  растерзанной стране в лохмотьях  — как белое крахмальное жабо название “Санкт-Петербург”...) Как  же некогда могучая и избывающая здоровьем Россия — могла вот  так пасть? Три таких великих  болезненных Смуты — Семнадцатого века, Семнадцатого года и нынешняя — ведь они не могут быть случайностью. Какие-то коренные государственные и духовные пороки привели к ним. Если мы четыре века растрачивали народную силу на ненужное внешнее, а в Девятьсот Семнадцатом могли так слепо клюнуть на дешёвые призывы к грабежу и дезертирству, — то когда-то же пришло время и платить? Наше сегодняшнее жалкое положение — оно как-то накоплялось в нашей истории?

И вот, мы докатились до Великой Русской  Катастрофы 90-х годов XX века. За столетие многое вплеталось сюда, — Девятьсот Семнадцатый год, и 70 лет большевицкого развращения, и миллионы, взятые на Архипелаг ГУЛаг, и миллионы, уложенные без бережи на войне, так что в редкую русскую деревню вернулись мужчины, — и нынешний по народу “удар Долларом”, в ореоле ликующих, хохочущих нуворишей и воров.

В Катастрофу входит — прежде всего наше вымирание. И эти потери будут расти: в нынешней непроглядной нищете сколькие женщины решатся рожать? Не менее вчислятся в Катастрофу и неполноценные и больные дети, а они множатся от условий жизни и от безмерного пьянства отцов. И полный провал нашей школы, не способной сегодня взращивать поколение нравственное и знающее. И жилищная скудость такая, какую давно миновал цивилизованный мир. И кишение взяточников в государственном аппарате — вплоть до тех, кто по дешёвке отпускает в иностранную концессию наши нефтяные поля или редкие металлы. (Да что терять, если предки в восьми изнурительных войнах лили кровь, пробиваясь к Чёрному морю, — и всё это как корова слизнула в один день?) Катастрофа и в расслоении русских как бы на две разных нации: огромный провинциально-деревенский массив — и совсем на него не похожая, иначе мыслящая столичная малочисленность с западной культурой. Катастрофа — в сегодняшней аморфности русского национального сознания, в сером равнодушии к своей национальной принадлежности и ещё большем равнодушии к соотечественникам, попавшим в беду. Катастрофа и в изувеченности нашего интеллекта советской эпохой: обман и ложь коммунизма так наслоились на сознание, что многие даже не различают на своих глазах эту пелену. — Катастрофа и в том, что для государственного руководства слишком мало у нас людей, кто б одновременно был: мудр, мужественен и бескорыстен, — всё никак эти три качества не соединятся в новом Столыпине.

Сам русский  характер народный, так известный  нашим предкам, столько изображённый нашими писателями и наблюдённый  вдумчивыми иностранцами, — сам  этот характер угнетался, омрачался  и изламывался во весь советский  период. Уходили, утекали из нашей души — наша открытость, прямодушие, повышенная простоватость, естественная непринуждённость, уживчивость, доверчивое смирение с судьбой, долготерпение, долговыносливость, непогоня за внешним успехом, готовность к самоосуждению, к раскаянию, скромность в совершении подвига, сострадательность и великодушие. Большевики издёргали, искрутили и изожгли наш характер — более всего выжигали сострадательность, готовность помогать другим, чувство братства, а в чём динамизировали — то в плохом и жестоком, однако не восполнив наш национальный жизненный порок: малую способность к самодеятельности и самоорганизации, вместо нас всё это направляли комиссары.

А рублёво-долларовый удар 90-х годов ещё по-новому сотряс наш характер: кто сохранял ещё прежние добрые черты — оказались самыми неподготовленными к новому виду жизни, беспомощными негодными неудачниками, не способными заработать на прокормление (страшно — когда родители перед своими же детьми!) — и только с растаращенными глазами и задыхаясь обкатывались новой породой и новым кликом: “нажива! нажива любой ценой! хоть обманом, хоть развратом, хоть растлением, хоть продажей материнского (родины) добра!” “Нажива” — стала новой (и какой же ничтожной) Идеологией. Разгромная, разрушительная переделка, ещё пока никакого добра и успеха не принесшая нашему народному хозяйству и не видно такого, — густо дохнула распадом в народный характер