Контрольная работа по "Истории русской литературы первой половины 19 века"

Герцен в романе по-новому освещает проблему «лишнего человека». Бельтов имеет немало сходных  черт с пушкинским Онегиным и лермонтовским  Печориным. Но герой Герцена —  новое явление в русской литературе.)

Рисуя в лице Бельтова выдающегося  человека, личность, резко выделяющуюся из окружающей среды, Герцен дает этому  образу четкую социально-историческую характеристику: герой его — дворянский революционер-протестант последекабрьского  периода. Бельтов является типическим представителем общества, «в котором  кипят и рвутся наружу свежие силы, но, сдавленные тяжелым гнетом, не находя исхода, производят только уныние, тоску, апатию» (Белинский). Наделенный недюжинными способностями, проникнутый передовыми идеями века, Бельтов стремится к активной деятельности, но в условиях николаевской реакции и крепостнического гнета не находит применения своим силам. Герцен показывает все трудности, с которыми принужден сталкиваться в современной России человек, стремящийся к полезной общественной деятельности. Однако Герцен не приходит к пессимистическим выводам. Он требует от передового человека преодоления этих трудностей и указывает пути их преодоления. Для того чтобы вести борьбу в столь сложных условиях, следует прежде всего хорошо знать окружающую действительность, реально представлять себе обстановку, свои задачи и возможности. Герцен подвергает беспощадному разоблачению «мечтательность», черты романтизма и идеализма в своем герое, его склонность к отвлеченному теоретизированию, недооценку им важности изучения конкретных условий, в которых приходится действовать. Герцен показывает, что учет исторических и национальных особенностей общества является необходимым для тех, кто призван в нем действовать. Величайшей бедой Бельтова является его воспитание. Он — «чужой дома, чужой и на чужбине».1 Воспитатели Бельтова «сделали все, чтоб он не понимал действительности: они рачительно завесили от него, что делается на сером свете, и вместо горького посвящения в жизнь, передали ему блестящие идеалы...».2 Бельтов пугался противоречий жизни. «У него недоставало того практического смысла, который выучивает человека разбирать связный почерк живых событий; он был слишком разобщен с миром, его окружавшим...».

Бельтов бесконечно выше окружающих его помещиков и чиновников. Он не может разделять ни их буден, ни их праздников, жизнь их вызывает у  него отвращение и протест. Однако, руководствуясь своими отвлеченными представлениями  об обществе, он не находит пути к  борьбе с этим миром. С юных лет  Бельтов воспитывался в окружении, не совсем обычном для молодого дворянина. Мать его, в прошлом крепостная крестьянка, была чужда миру помещиков и всей душой сочувствовала крестьянам. Бельтов не впитал с детства сословных  предрассудков и веры в незыблемость помещичьих привилегий, поэтому ему  легче, чем многим его товарищам, было стать «человеком XIX века по убеждениям», т. е. передовым человеком. Однако Бельтов  не мог до конца порвать с эксплуататорской средой, к которой он принадлежал. Осуждая хандру и пессимизм, в  которые впадает зачастую Бельтов, доктор Крупов упрекал его: «...вы, как  все богатые люди, не привыкли к  труду. Дай вам судьба определенное занятие, да отними она у вас Белое  Поле, вы бы стали работать, — положим, для себя, из хлеба, — а польза-то вышла бы для других...».

«Ничто не вызывало его  деятельности; она была вовсе не нужна и обусловливалась только его личным желанием», — пишет Герцен   и показывает, как обеспеченность и независимость Бельтова препятствует его сближению с народом, воспитанию его в духе последовательного и самоотверженного служения народу. Критикуя уязвимую сторону дворянских революционеров 40-х годов, Герцен воспитывал последовательных политических борцов, способных действовать и в условиях подпольной революционной работы, и при обстоятельствах открытой борьбы.

В лице Бельтова Герцен как  бы реабилитировал страдающего от своего практического бессилия трагического героя в качестве героя положительного. Неудовлетворенность собой, внутренняя разорванность, осознание необходимости  гражданского – может быть, даже героического – деяния как своего долга и невозможность выполнить  этот долг придавала герою Герцена  ореол страдания, а сила личности героя и последовательность его  отрицательного направления порождали  его демонические черты, его исключительность, обрекали его на гордое одиночество. К Бельтову во многом может быть отнесена характеристика, данная Гете Гамлету: «Прекрасное, чистое, благородное, высоконравственное существо, лишенное силы чувств, без коих не бывает героев, гибнет под бременем, которое ни нести, ни сбросить ему не дано: всякий долг для него священен, а этот тяжел не в меру». Эта близость образа Бельтова к гамлетическому типу многозначительна

 

Бельтов – единственный герой, несущий «печоринскую» традицию и воплощающий ее в высоком  трагическом ключе. Бельтову присущ «гигантизм» Печорина, на нем лежит  печать «избранничества», отсвет высокой  миссии. Вместе с тем Бельтов, как  ни один герой 40–50-х гг., проникнут  скепсисом, мучительным сознанием  своего бессилия, неразрывно связанным  с непомерной значительностью задачи, возложенной на него исторической действительностью.

    “Кто виноват?”  — интеллектуальный роман. Его  герои — люди мыслящие, но у  них есть свое “горе от ума”. И состоит оно в том, что  со всеми своими блестящими  идеалами они принуждены были  жить в сером свете, оттого  и мысли их кипели “в действии  пустом”. Даже гениальность не  спасает Бельтова от этого  “мильона терзаний”, от сознания  того, что серый свет сильнее  его блестящих идеалов, если  его одинокий голос теряется  среди безмолвия степи. Отсюда  и возникает чувство подавленности  и скуки: “Степь — иди, куда  хочешь, во все стороны — воля  вольная, только никуда не дойдешь...”

    В романе есть  и нотки отчаяния. Искандер писал  историю слабости и поражения  сильного человека. Бельтов как  бы боковым зрением замечает, что “дверь, ближе и ближе открывавшаяся,  не та, через которую входят  гладиаторы, а та, в которую выносят  их тела”. Такова была судьба  Бельтова, одного из плеяды “лишних  людей” русской литературы, наследника  Чацкого, Онегина и Печорина. Из  его страданий выросли многие  новые идеи, которые нашли свое  развитие в “Рудине” Тургенева,  в поэме Некрасова “Саша”.

    В этом повествовании  Герцен говорил не только о  внешних преградах, но и о  внутренней слабости человека, воспитанного  в условиях рабства.

    “Кто виноват?”  — вопрос, который не давал  однозначного ответа. Недаром поиск  ответа на герценовский вопрос  занимал самых выдающихся русских  мыслителей — от Чернышевского  и Некрасова до Толстого и  Достоевского.

    Роман “Кто  виноват?” предсказывал будущее.  Это была пророческая книга.  Бельтов, так же как и Герцен, не только в губерн ском  городе, среди чиновников, но и  в столичной канцелярии — всюду  находил “всесовершеннейшую тоску”, “умирал от скуки”. “На родном  берегу” он не мог найти  для себя достойного дела.

 

 

В романе  есть  нотки  отчаяния.  Искандер  писал  историю  слабости  и

поражения "сильного человека". Бельтов как бы  "боковым  зрением"  замечает,

что "дверь  ближе  и  ближе  открывавшаяся,  не  та,  через  которую  входят

гладиаторы, а та, в которую  выносят их тела". Такова была  судьба  Бельтова,

одного из плеяды "лишних  людей"  русской  литературы,  наследнике  Чацкого,

Онегина а Печорина. Иа его  страданий  выросли  многие  новые  идеи,  которые

нашли свое развитие в "Рудине" Тургенева, в поэме Некрасова "Саша".

     В этой повести  Герцен говорил не. только о  "внешних преградах", но и   о

внутренней  слабости  человека,  воспитанного  в  условиях   рабства.   "Кто

виноват?" - вопрос, который  не давал  однозначного  ответа.  Недаром  поиски

ответа  на  гер-ценовскнй   вопрос   занимали   самых   выдающихся   русских

мыслителей - от Чернышевского  и Некрасова до Толстого и Достоевского.

 

 

Образ Бельтова, находящийся  в ряду положительных, явно перекликается  с ними своим драматизмом. Драма  Бельтова, «лишнего» человека, ставится автором в непосредственную зависимость  от социальной системы, господствовавшей тогда в России. В отличие от предшествовавших писателей Герцен обращает главное внимание на общественно-исторические условия, вызвавшие к жизни тип  «умной ненужности».

 

Буржуазные исследователи  очень часто видели причину трагедии Бельтова в его абстрактно-гуманитарном воспитании. Но было бы ошибочно понять образ Бельтова лишь как нравоучительную  иллюстрацию того, что воспитание должно быть практическим. Ведущий  пафос этого образа в другом —  в осуждении социальных условий, погубивших Бельтова. А между тем  он заключал в себе «страшное богатство  сил и страшную ширь понимания». Это человек, «призванный на великое, необыкновенный человек; из его глаз светится гений». Но что же мешает развернуться этой «огненной, деятельной натуре»  на благо обществу? Несомненно, наличие  крупного родового поместья, отсутствие практических навыков, трудового упорства, недостаточность трезвого взгляда  на окружающие условия, но главное, социальные обстоятельства! Страшны, античеловечны  те обстоятельства, в которых лишни, не нужны благородные, светлые люди, готовые на любые подвиги ради общего счастья. Безысходно мучительно состояние подобных людей. Их правый, негодующий протест оказывается  бессильным.

 

 

Бельтов, как известно, не удовлетворил Белинского. Критик считал, что в его условиях он «мог бы действовать с пользою». Весьма важно, что недостатки Бельтова были очевидны и Огареву, видевшему в нем  «ложное лицо», «больного человека», отражавшего «романтическое брожение», «последний фазис романтизма». Иначе  он мог бы найти среду для развертывания  своей деятельности. Белинский назвал Бельтова «самым неудачным лицом  во всем романе» (X, 320). По смыслу его  прямых замечаний ущербность Бельтова в том, что он умно рассказан как  мысль, идея, но не претворился в  живой художественный образ, органичный во всех своих проявлениях. Добролюбов, видя в Бельтове обломовца, считает  его «гуманнейшим» среди них, который при других условиях «оказался  бы действительно превосходным человеком».

 

Основным организующим началом  романа служит не интрига, не сюжетная ситуация, а ведущая идея — зависимость  людей от губящих их обстоятельств. Этой идее подчиняются все эпизоды  романа, она цементирует их, придает  им внутреннюю смысловую и внешнюю  целостность. Герцену, принципиальному  защитнику тенденциозности в  искусстве, был чужд объективно-спокойный  тон изображения. Он от начала и до конца совершенно открыто и последовательно  защищает свои основные мысли, активно  вмешиваясь в события как наблюдатель, комментатор-публицист и строгий  судья. Иногда повествователь вступает и в спор с читателем (например, в конце четвертой главы). Но при  этом субъективность Герцена, так ярко проявляющаяся в романе, способствует более глубокому проникновению  в сущность отображаемой им жизни  и более сильному воздействию  на читателей.

 

 

 

 

Литература:

1. А. И. Герцен. Избранные сочинения, Гослитиздат, 1937, стр. 426.

2. А. И. Герцен. Избранные сочинения, Гослитиздат, 1937, стр.545.

3. А.И.Герцен. «Кто виноват?»,М.,1988.

4. История русской литературы в четырех томахТом второй. От сентиментализма к романтизму и реализму: Академия Наук СССР. Институт Русской Литературы (Пушкинский дом).

3   1 А. И. Герцен, Полн. собр. соч. и писем, т. IV, 1919, стр. 299.

 

3.

Одним из лирических произведений, написанных в Михайловском,  в 1824 году Александром Сергеевичем Пушкиным является  стихотворение «К морю». Основная тема стихотворения – тема свободы.

Мысль о свободе, утверждение  и прославление духовной свободы  человека составляет идейно – тематическую основу стихотворения. Понятие свободы  в стихотворении носит одновременно и конкретный , и всеобщий , универсальный  характер. В нём заключено и  индивидуально – человеческое, и  политическое, и в некотором  смысле комическое содержание.

В элегии Пушкина свобода  воплощается,  прежде всего, в образе моря. Стихотворение начинается словами: «Прощай, свободная стихия…». Свободная  стихия, вместо моря, - это на просто стилистически возвышающий перифраз, дающий ключ к восприятию всего последующего в высоком поэтическом плане, но и утверждение с самого начала, первыми же словами, самого главного в идейно – содержательном смысле. С самого начала мысли поэта о  море неразделимы с мыслями о  свободе. Море свободное, и оно же – стихия .Свободное и стихия – как бы вдвойне свобода, свобода абсолютная.

Образом моря – свободы  не только открывается стихотворение, но скрепляется вся его композиция. Все атрибуты моря в тексте элегии – в равной мере и атрибуты свободы: «гордая краса», «своенравные порывы», «неодолимый», неукротимость и могущество. Эти характеризующие признаки постепенно, каждый раз отчасти по-новому, раскрывают центральный образ стихотворения  и создают образ. Образ создаётся  как бы на глазах читателя, в движении, и вместе с ним в движении, в  различии и становлении находится  ведущая мысль произведения –  мысль о свободе. Композиция «К морю»  носит динамический, а не статический  характер. Идеи и образы стихотворения  не заданы: они проявляются точно  по внутренней потребности, как бы непреднамеренно. У  Пушкина идея свободы, образ  свободы носят свободный характер.

Идея свободы в стихотворении  «К морю» подобна лейтмотиву в  музыкальном произведении. Основной принцип композиции пушкинской элегии условно можно было бы определить как музыкальный и ассоциативный. Строфы «К морю» сюжетно не сцеплены между собой, но это вовсе не мешает общему впечатлению единства целого. Композиция держится не на логических, а на ассоциативных связях. Воспоминание о «свободной стихии» - море  (5 первых строф) – сменяется воспоминанием  о сильном порыве к личной свободе, о желании  уехать, вырваться на волю («и по хребтам твоим направить мой поэтический побег…» - строфа 6); это, по законам не  формальной, а музыкальной логики, наводит на мысль о другом, ещё более сильном порыве, о другой и противоположной стихии – о страсти, которую испытывает поэт и которая не позволила ему вырваться из «плена» (море – свободная стихия, любовь – тоже стихия, но стихия плена; она столь же неодолима и могущественна, как и море, но несвободна, и именно потому она и соизмерима с морем и противостоит ему – строфы 7 и 8); образы моря-свободы и «плена» рождают в воображении поэта образ высокого пленника –Наполеона, заставляют вспомнить о его судьбе (строфы 9 и 10).

Таким образом, с идеей  свободы – центральной в стихотворении  «К морю» - свободно соотносятся и  связаны все частные её мотивы и темы. Соотносится и содержание очень важной 13-й строфы. Текст  строфы на первый взгляд может показаться отчасти загадочным: