Историзм лирики А.А. Ахматовой: опыт сопоставления ранних и поздних стихотворений

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки.

Я на правую руку надела

                            Перчатку с левой руки.         [2, стр. 30]

Вот так в четырёх строках изображена целая гамма чувств. Это и страх перед разлукой, и желание скрыть глубину своих чувств за внешней собранностью и сдержанностью. И, наверное, самая важная деталь, которая показывает всю напряжённость переживаний- надетая не на ту руку перчатка. Всё это производит сильнейшее впечатление на читателя.

Или же стихотворение «Смятение»:

Не любишь, не хочешь смотреть?

О, как ты красив, проклятый!

И я не могу взлететь,

А с детства была крылатой.

Мне очи застит туман,

Сливаются вещи и лица,

И только красный тюльпан,

                               Тюльпан у тебя в петлице.            [2, стр. 45]

Не правда ли, стоит этот тюльпан вынуть из стихотворения, и оно немедленно померкнет! Почему? Не потому ли, что весь этот молчаливый взрыв страсти, отчаяния, ревности и поистине смертной обиды – одним словом, всё, что составляет в эту минуту для этой женщины смысл её жизни, всё  сосредоточилось, как в красном цветке зла, именно в тюльпане: ослепительный и надменный, маячащий на уровне её глаз. Он один высокомерно торжествует в пустынном и застланном пеленою слёз, безнадёжно обесцветившемся мире. Ситуация стихотворения такова, что не только героине, но и нам, читателям, кажется, что тюльпан не «деталь» и уж, конечно, не «штрих», а что он живое существо, истинный, полноправный и даже агрессивный герой произведения.

Очень интересным было высказывание Василия Гиппиуса о «романности» ахматовской лирики: «Поэзия Ахматовой – сложный лирический  роман. Мы можем говорить о его композиции, вплоть до соотношения отдельных персонажей. При переходе от одного сборника к другому мы испытывали характерное чувство интереса к сюжету – к тому, как разовьётся этот роман. В лирическом романе – миниатюре Ахматова достигла большего мастерства».[1. c. 33] Вот один из таких «романов»:

Как велит простая учтивость,

Подошел ко мне, улыбнулся,

Полуласково, полулениво

Поцелуем руки коснулся -

И загадочных древних ликов

На меня поглядели очи…

Десять лет замираний и криков,

Все мои бессонные ночи

Я вложила в тихое слов

И сказала его - напрасно.

Отошел ты, и стало снова

                                 На душе и пусто и ясно.              [2, стр. 45]

Роман кончен. Трагедия десяти лет рассказана Ахматовой в одном кратком событии, в одном жесте, слове. Позже не только Василий Гиппиус, но и другие исследователи писали о «романности» ахматовской поэзии и были совершенно правы.

Часто миниатюры Ахматовой, в соответствии с её излюбленной манерой, не завершены и похожи не столько на маленький роман, сколько на случайно вырванную страничку из романа или даже часть страницы, не имеющей ни начала, ни конца и заставляющей читателя додумывать то, что происходило между героями прежде.  

Хочешь знать, как все это было? -

Три в столовой пробило,

И, прощаясь, держась за перила,

Она словно с трудом говорила:

"Это все... Ах нет, я забыла,

Я люблю вас, я вас любила

Еще тогда!"

                                             -"Да".                              [2, стр. 30]

Стихотворение «Хочешь знать, как всё это было» написано в 1910 году, то есть ещё до того, как вышла первая ахматовская книжка «Вечер» (1912), но эта одна из самых характерных черт поэтической манеры Ахматовой в нём уже выразилась. Ахматова  всегда предпочитала «фрагмент» связному, последовательному и повествовательному рассказу, так как он давал прекрасную возможность насытить стихотворение некой загадочностью: ведь перед нами и впрямь не то отрывок из нечаянно подслушанного разговора, не то оброненная  записка, не предназначавшаяся для других глаз. Мы, таким образом, заглядываем в чужую драму как бы случайно, словно вопреки намерениям автора, не предполагавшего нашей невольной нескромности.

Особенно интересны стихи о любви, где Ахматова – что редко у неё – переходит к «третьему лицу», то есть, казалось бы, использует чисто повествовательный жанр, предполагающий чёткую последовательность, но и в таких стихах она всё же добавляет лирической размытости и недоговорённости. Вот одно из таких стихотворений, написанное от лица мужчины:

Подошла. Я волненья не выдал,

Равнодушно глядя в окно.

Села словно фарфоровый идол,

В позе, выбранной ею давно.

Быть веселой - привычное дело,

Быть внимательной - это трудней...

Или томная лень одолела

После мартовских пряных ночей?

Утомительный гул разговоров,

Желтой люстры безжизненный зной

И мельканье искусных проборов

Над приподнятой легкой рукой.

Улыбнулся опять собеседник

И с надеждой глядит на нее...

Мой счастливый богатый наследник,

Ты прочти завещанье мое".

                            Подошла. Я волненья не выдал...        [2, стр. 94]

Говоря о любовной лирике Анны Ахматовой, нельзя не упомянуть об адресатах этой лирики. Их было множество (Гумилёв, Анреп, Пунин, Гаршин, Шлейко), но подробней я рассмотрю тех, кто сыграл наибольшую роль в формировании ахматовской любовной лирики. В более раннем периоде самое, пожалуй, значительное влияние на неё оказал Александр Блок.

От тебя приходила ко мне тревога

И уменье писать стихи.

Не раз Анне Андреевне приписывали роман с Блоком, и поэтессе пришлось шутливо назвать свои объяснения по этому поводу – «О том, как у меня не было романа с Блоком». И всё же Ахматову связывала с ним некая «поэтическая любовь». Муза Блока действительно оказалась повенчана с музой Ахматовой.

И если я умру, то кто же

Мои стихи напишет вам,

Кто стать звенящими поможет

Ещё не сказанным словам.

Если Блок стал одним её «поэтическим любовником», то  другим был…Александр Сергеевич Пушкин. И не случайно. Ведь юность Ани Горенко прошла в Царском Селе, «пушкинских местах». Их сближало тогда даже сходство возраста: он – лицеист, она – гимназистка, и ей казалось, что его тень мелькает на дальних дорожках парка. Освоение Ахматовой пушкинского мира продолжалось всю её жизнь. Она гордилась тем, что принадлежит к «пушкинистам»  по праву исследователя, автора научных работ о жизни и творчестве А.С. Пушкина. В них она смогла по-новому осветить известны события преддуэльной истории, приблизить облик поэта, окружённого стеной одиночества, клеветы и вольного и невольного предательства даже самых близких ему людей. Поражало, то, как она слышит и видит его каждый шаг! Полнота её знания Пушкина была наградой за её талант внимания, с которым она его читала. Сила любви к поэту делала её прозорливой, её интуиция исходила как бы изнутри её творческого мира. То был ахматовский «пушкинизм». Работы Ахматовой - пушкиниста  широко известны. Анне Андреевне в процессе досконального изучения биографии Александра Сергеевича, он казался всё более близким по духу. Это и послужило основой для такого «литературного романа». Приятельница Ахматовой Л.Я. Гизбург, определяя такие отношения, сказала простодушно и точно: «Да она его ревновала»[ 1, c.8 ].

Пушкин в одном из своих стихотворений воспел знаменитую царскосельскую статую-фонтан:

Урну с водой уронив,

об утес ее дева разбила.

Дева печально сидит,

праздный держа черепок.

Чудо! Не сякнет вода,

изливаясь из урны разбитой;

Дева, над вечной струей,

вечно печальна сидит.

Ахматова своей «Царскосельской статуей» ответила раздражённо, почти разъярённо:

И как могла я ей простить

Восторг твоей хвалы влюбленной. . .

Смотри, ей весело грустить,

Такой нарядно обнаженной.

Надо сказать, что небольшое ахматовское стихотворение, безусловно, не единственное в мировой поэзии адресовано  Пушкину, было ещё множество взволнованных обращений к великому гению русской литературы. Но Ахматова обратилась к нему так, как только она одна и могла обратиться, - как влюблённая женщина, вдруг ощутившая мгновенный укол нежданной ревности.

2.3. Тема родных мест

Тема любви, как уже сказано выше, была в ранней лирике Ахматовой ведущей, но всё же не единственной. Анна Андреевна не раз затрагивала в своей лирике, как ранней, так и поздней, тему родных сердцу мест, с которыми у неё было связано множество воспоминаний, которые стали фоном для важных в судьбе поэтессы событий.

Одним из таких мест было Царское Село. Оно, по словам Ахматовой, то же, что и Витебск для Шагала – исток жизни и вдохновения. Там прошли её детские и юношеские годы. "Мои первые воспоминания, - отмечала Ахматова, - царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки...":

По аллее проводят лошадок

Длинны волны расчесанных грив.

О, пленительный город загадок,

Я печальна, тебя полюбив.

Тема Царского Села  у  Ахматовой неразрывно связана с именем её любимого поэта, её «божества Царского Села» - Александра Сергеевича Пушкина. Именно там она ощущала наибольшую близость к нему. Ведь недаром когда-то Гёте советовал: если хочешь понять душу поэта, поезжай на его родину, в его страну детства.

Смуглый отрок бродил по аллеям,

У озерных грустил берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.

Иглы сосен густо и колко

Устилают низкие пни...

Здесь лежала его треуголка

И растрепанный том Парни.

24 сентября 1911г.

Царское Село.

У Ахматовой – параллельно и одновременно с Царским Селом – были и другие места, значившие для её поэтического сознания очень много.В одной из автобиографических заметок она писала, что Царское Село, где проходил гимназический учебный год, то есть осень, зима и весна, чередовалось у нее со сказочными летними месяцами на юге—«у самого синего моря», главным образом вблизи Стрелецкой бухты у Севастополя. А 1905 год полностью прошел в Евпатории; гимназический курс в ту зиму осваивала на дому—из-за болезни: обострился туберкулез. Зато любимое море шумело все время рядом, оно успокаивало, лечило и вдохновляло. Дыхание вечности, исходившее от горячих камней и столь же вечного, нерушимого неба рождало мысли, эхо которых будет отдаваться в ее творчестве долгие годы — вплоть до старости.

Она научилась плавать и плавала так хорошо, словно морская стихия была для нее родной.

Мне больше ног моих не надо,

Пусть превратятся в рыбий хвост!

Плыву, и радостна прохлада,

Белеет тускло дальний мост...

...Смотри, как глубоко ныряю,

Держусь за водоросль рукой,

Ничьих я слов не повторяю

И не пленюсь ничьей тоской...

«Мне больше ног моих не надо»

1911 год .

Юг, подаривший ей ощущение воли, свободы, никогда не уходил из ее поэтической памяти.

В поэзии Ахматовой занял свое место и Киев, где она училось в последнем классе Фундуклеевской гимназии, где в 1910 году вышла замуж за Николая Гумилева, где написала великое множество стихов и окончательно почувствовала себя поэтом.

Киев навсегда остался в ее творческом наследии прекрасным и стихами:

Древний город словно вымер,

Странен мой приезд.

Над рекой своей Владимир

Поднял черный крест.

Липы шумные и вязы

По садам темны,

Звезд иглистые алмаза

К богу взнесены.

Путь мой жертвенный и славный

Здесь окончу я.

И со мной лишь ты, мне равный,

Да любовь моя.

Древний город словно вымер...

И все же главнейшее и даже определяющее место в жизни, творчестве и судьбе Ахматовой занял, конечно, Петербург. Не случайно Ахматову называли истинной петербуржанкой — представительницей именно петербургской школы. «Петербург,— писала она, — я начинаю помнить очень рано — в девяностых годах. Это в сущности Петербург Достоевского. Это Петербург дотрамвайный, лошадиный, коночный, грохочущий и скрежещущий, лодочный, завешанный с ног до головы вывесками, которые безжалостно скрывали архитектуру домов. Воспринимался он особенно свежо и остро после тихого и благоуханного Царского Села» [1, стр. 11]. Петербург стал ее подлинной духовной, родиной. Ахматовская поэзия, строгая и классически соразмерная, во многом родственна самому обличию города: торжественности знаменитых набережных, окаймленных золотой каллиграфией фонарей, мраморным и гранитным дворцам, его бесчисленным львам, крылатым грифонам, египетским сфинксам, античным атлантам, колоннадам, соборам, и блистающим шпилям. Родство, духовное и кровное, между ахматовским стихом и городом заключается в свойственном только Ленинграду сочетании нежности и твердости: