Контрольная работа по "Мировая детская литература"

Победив Крокодила, Ваня Васильчиков  не только простил его, но и подружился с ним. Федорина посуда прощает хозяйку при первых признаках раскаяния. Мойдодыр, такой, казалось бы, грозный и непримиримый, дарует грязнуле прощение, лишь только тот умылся. В «Бармалее» жестокий людоед, признав себя побежденным, тоже получает прощение. Убедившись, что карьера людоеда ему не удалась, Бармалей на глазах изумленной публики переквалифицируется в кондитера и т.д.

Великодушие еще больше возвеличивает  «маленького героя» и придает  большую моральную ценность его  подвигу, а ироничность этого  возвеличения служит надежной защитой  от скатывания в прямолинейный - и  поэтому пошловатый - пафос, придает  сказкам ту вибрирующую на грани  двойственность или даже многозначность, которые так характерны для голоса Чуковского во всех жанрах его творчества. Именно эта двойственность, эта многозначность, не мешая сказкам Чуковского оставаться произведениями для детей, позволяет  им выйти далеко за пределы собственно "детской литературы".

Сказочный мир Чуковского насквозь антропоморфен: и животные, и вещи ведут себя здесь, как люди, и, как люди, наделены даром речи. Медведи, крокодилы и комарики, кастрюли, табуреты и умывальники говорят на выразительном русском языке - каждый соответственно своему характеру и заданной ситуации. Для читателя сказок это дело привычное и почти незамечаемое: чего ж еще и ждать от сказки? Но вдруг в этом сказочном мире - привычном, обычном (насколько такие слова применимы к сказочной фантастике) - начинается нечто ни с чем не сообразное: в нем проступают и утверждаются черты "мира наизнанку", "мира навыворот", "наоборотного" мира:

Свинки замяукали:

Мяу, мяу!

Кошечки захрюкали:

Хрю, хрю, хрю!..

Во всех волшебных сказках  животные говорят человеческим голосом -- так уж у них там, в волшебных сказках, принято. Но воробышек, мычащий коровой, -- где это видано, где это слыхано? Об этом же с ироническим недоумением спрашивают фольклорные песенки-небылички:

Где это видано,

Где это слыхано,

Чтоб курочка бычка  родила,

Поросеночек яичко снес?

Вопрос содержит в себе ответ: именно в народных небыличках и в некоторых других фольклорных жанрах случаются подобные чудеса. Фольклор, такой трезвый в суждениях, строгий в оценках, претендующий на мудрость и точность, охотно культивирует стишки и песенки, в которых мир изображен заведомо, вызывающе неверно:

Ехала деревня мимо мужика,

Глядь - из-под собаки лают ворота;

Ворота-то пестры, собака-то нова.

Мужик схватил собаку

И давай бить палку…

"Не сажай дерево  корнем кверху", "От овцы  волк не родится", "Острым  топором камня не разрубишь", "Иглою шьют, чашею пьют, а плетью  бьют", "Красны похороны слезами,  а свадьба песнями, "Все идет  своим чередом", - твердит и  твердит фольклор, строго следуя  за фактами, а потом вдруг  пойдет и расскажет, словно  здесь нет никакого противоречия, о дереве, растущем кверху корнем, о курице, родившей бычка, о поросенке, который несет яйца, о дураке, плакавшем на свадьбе и танцевавшем на похоронах, а также о том, что

Жил-был Моторный на белом  свету:

Пил-ел лапти, глотал башмаки.

И не только русский, но и  немецкий, и французский, и английский (особенно, пожалуй, английский), и многие другие народы любовно хранят в своей  памяти подобные несуразицы, забавляясь ими и рассказывая их детям  на протяжении долгого времени, возможно - столетий. Вот оттуда, из русского и английского фольклора, досконально известных Чуковскому и включенных в его поэтическое мышление, он заимствовал эту форму, едва ли не первый стал переводить на русский нонсенсы (английский термин) из знаменитой книги "Песни Матушки Гусыни" и впервые стал употреблять для их обозначения термин "перевертыш", ныне принятый всеми литературоведами. Перевертышами щедро снабжены все его сказки, а такие вещи, как "Путаница", "Чудо-дерево" и "Что сделала Мура, когда ей прочитали сказку "Чудо-дерево" представляют перевертыши, так сказать, в чистом виде. Здесь Чуковский оказывается предшественником обериутов, от него до обериутов всего один шаг.

Перевертыши, как правило, оперируют общеизвестными бытовыми фактами. Те истины, на которые покушается перевертыш, всегда лежат на поверхности  и не требуют для их познания никаких  особенных усилий или специальных  исследований. Вода тушит огонь, рыбы плавают, птицы летают, корова дает молоко, курица несет яйца, у кошки  родятся котята, а у свиньи поросята, - таков примерно уровень явлений, разрушаемых перевертышами. Нетрудно заметить, что все это - привычные  общие места, и перевертыш, таким  образом, содержит в себе внутренний - дерзко-иронический - протест против банальности. Но банальность - это хорошо усвоенная, устойчивая истина, и перевертыш, насмешливо "переворачивая", тем самым ее подтверждает - способом "от противного". Мыслительное овладение миром оказывается столь прочным, что им можно играть. Перевертыш как раз и есть игровое овладение предметами и явлениями, восходящее, по-видимому, к трикстерскому нарушению культурных установлений в мифе древности. Игра с изображаемыми предметами и явлениями, игра с читателем - неотъемлемое свойство умопредставимого мира, созданного сказками Чуковского и его стихами для детей. Ублажаясь перевертышами, маленький читатель одерживает познавательную победу над большим миром - точно так же, как Ваня Васильчиков над Крокодилом, Айболит над Бармалеем, Комарик над Пауком.

Подобно тому, как перевертыши  ведут игру между нормой и антинормой (условно - между "правым" и "левым"), в сказочном мире Чуковского затевается игра между прямым и переносным значением идиом и традиционных метафор русской бытовой и поэтической речи (что может быть истолковано как игра между языковым "верхом" и "низом"). В этой игре, как и в игре перевертышей, почти нерасчленимым узлом завязаны эффекты познавательные, игровые и комические.

Разве не весело читать в  «Мойдодыре» про самовар, который от грязнули «убежал, как от огня»? В неприметном, будто вскользь брошенном сравнении дано и общее бегство вещей, не желающих служить неряхе, и обиходная формула отвращения, и намек на то, что вода в самоваре от сильного огня, в самом деле, бежит, и комизм бегства самовара от огня, находящегося, как известно, внутри самовара. На наших глазах произошло разрушение метафоры «убежал как от огня», и это повело к обнажению всех ее скрытых - прямых и непрямых - значений.

Желая заявить о нашей  самостоятельности, мы говорим: «Мы  сами с усами». Человека зазнавшегося называем «важной птицей». О бездарности  замечаем: «Звезд с неба не хватает». Но для нашего слуха здесь нет  ни усов, ни птицы, ни звезд небесных, а есть только самостоятельность, зазнайство и бездарность. Мы настолько привыкли к метафорам нашей речи, что  совершенно забыли о первоначальном конкретном значении этих словосочетаний.

Другое дело дети. Скажите  четырехлетнему или пятилетнему, что оловянный солдатик стоит на часах,- он поставит игрушку на верхнюю крышку часов. Пожалуйтесь, что у вас ужасно трещит голова, и он сразу поинтересуется: «А почему же не слышно треска?» Если плитка шоколада отложена на черный день, малыш так и станет ждать наступления дня, который будет черного цвета.

Тут все дело в том,- пишет  Чуковский в книге «От двух до пяти», - что мы, взрослые, если можно  так выразиться, мыслим словами, словесными формулами, а маленькие дети - вещами, «предметами предметного мира». Их мысль на первых порах связана  только с конкретными образами. Потому-то они так горячо возражают против наших аллегорий и метафор». Исследуя речь взрослых, Чуковский приходит к подобному же выводу: «Переносное  употребление, предвосхищая буквальное, не обогащает речи, а только засоряет ее». Вот почему Чуковский систематически «разрушает» метафоры, прежде чем  ввести их в текст своих сказок. В «Тараканище», например, читаем:

Не кричи и не рычи,

Мы и сами усачи.

Можем мы и сами

Шевелить усами.

Или там же:

Ослы ему славу по нотам  поют

Козлы бородою дорогу метут.

То есть метафоры со значением "гладкой подготовленности" и "длиннобородости" разрушаются и возвращаются к прямому значению. В "Краденом солнце" наступившая темнота передана реализованной метафорой "Пропадает целый свет", а возвращение (буквальное) солнца на небо - традиционной метафорой рассвета: солнце "Побежало по кустам, // По березовым листам".

В большую русскую поэзию Чуковский входит, прежде всего, как  автор сатирических сказок-поэм. Не нужно бояться обвинения в  суемудрии, не нужно стыдиться говорить об этих «детских» (по общему приговору) сказках как о произведениях  язвительной сатиры. Нужно только ни на секунду не забывать о специфике  этой сатиры. Быть может, традиционная концовка наших фольклорных сказок: «Мед пил, по усам текло, а в рот  не попало» - тоже метафора, намекающая на глупца, который лишь по усам размазал сказочный мед, не умея насладиться  им в полную меру. В сказочном меде Чуковского - значительная мера сатирического яда, тоже сладчайшего.

Направление главного сатирического  удара в этих сказках определено их основной ситуацией - борьбой маленького и слабого с большим и сильным. Тараканище, пожалуй, наиболее законченный образ в этом ряду. Не обладая никакими другими преимуществами, кроме длинных рыжих усов (это тот самый рыжий таракан, которого, по Брэму, в России зовут прусаком, а в Пруссии - русским), он приводит в трепет все живое и становится «и лесов и полей повелителем». Жалкое, ничтожное создание, Таракан держит всех в повиновении даже не жестокостью, а угрозами: «Принесите-ка мне, звери, ваших деточек, я сегодня их за ужином скушаю!» - хотя ему не по зубам не то что львы и носороги, слоны и крокодилы, к которым обращены эти угрозы, но и какая-нибудь полуживая мокрица. Он не только тиран, он самозванец, и каждое слово его угроз – самозванство.

Насмешка становится еще  злей оттого, что тараканьи угрозы проглотить крокодилов и волков стоят  совсем рядом со строчками о потрясенном  крокодиле, который в испуге «жабу  проглотил», и о скушавших друг друга волках: они со страху могут  наделать больших бед, чем таракан  от жестокости.

Не встречая сопротивления, при молчаливом потакании (соучастии!) трусов, тираны и узурпаторы в сказках  Чуковского неслыханно наглеют, как  наглеет Паучок в «Мухе-Цокотухе»:

Муха криком кричит,

Надрывается,

А злодей молчит,

Ухмыляется...

Чуковский подробно, прищурившись от старательности, с издевательским смакованием анализирует все  виды, все оттенки, все нюансы трусости, и в особенности - страх перед  фиктивной угрозой, перед мнимой опасностью (как в «Тараканище»), - «страх страха».

 

На всем протяжении данной работы смыслы стихов и сказочных  поэм Чуковского прояснялись ссылками на его же теоретические разработки. В самом деле, все создания Чуковского-поэта  прочно поставлены на фундамент сочинений  Чуковского-теоретика: стихи и сказки для детей - на книгу «От двух до пяти» и примыкающие к ней, но не вошедшие в нее статьи; поэтические  переводы - на книгу «Высокое искусство», а переводы из Уитмена, сверх того, - на книгу «Мой Уитмен». Может возникнуть странная иллюзия: поэт, инженер детских  душ, сочиняющий стихи по точному  расчету, чуть ли не со штангенциркулем  и логарифмической линейкой в  руках.

Эта иллюзия, если возникает, не выдерживает проверки теоретическими разысканиями Чуковского, которые, как  правило, сопутствовали, а не предшествовали поэтическому творчеству и, во всяком случае, шли параллельно ему, следовательно, обобщали уже приобретенный опыт. Уместен вопрос: в какой мере его теоретические выкладки, скажем, в области детской литературы, осмысляют детский мир, который он изучал в непосредственных наблюдениях, и в какой они являются результатом самопознания? Результатом талантливого авторского инфантилизма? То, что непосвященному кажется фундаментом, на самом деле оказывается стенами и даже крышей творческого здания.

Созданные на перекрестке  трезвого знания и пылкого вдохновения, стихи и сказочные поэмы для  детей - высшее достижение Чуковского-поэта, переменившие самый состав крови  детской литературы. После этих стихов и сказок поэзия для детей - впервые  и окончательно - утвердилась в  статусе высокого искусства. В то же время, стихи и сказки Чуковского - одно из самых замечательных созданий русской поэзии двадцатого столетия, возможно - порождение инерции серебряного века в веке советского железа. Едва ли случайно аллюзионно-пародийные мотивы этих сказок успевают захватить последние литературные события серебряного века и кончаются как раз на пороге следующей эпохи.

В наступившей новой бравой эпохе был облюбован периферийный, казалось бы, участок, ему было придано  значение центра, и этот центр самозащитно свернулся ежом, выставив наружу сатирические иглы. Чуковский «ушел в детство», «в ребенка», как в девятнадцатом веке «уходили в народ». В этом смысле стихи и сказки Чуковского для детей - один из последних, быть может, запоздалых сеансов русского народолюбия (на основе принятого равенства «народного» и «детского»).

У этих стихов и сказочных  поэм славное прошлое - все-таки на них  росли многие поколения наших  соотечественников на протяжении почти  целого столетия, - и, насколько можно  судить, надежное будущее. Главный персонаж русской литературы связывал свою надежду  на бесконечную славу с тем, что  в подлунном мире не переведутся  поэты; надежда этих стихов и сказок еще основательней - она связана  с существованием бессмертного племени  детей.